Марина стояла у витрины с мраморной говядиной и пыталась не думать о цене. Три тысячи за килограмм. Она машинально переложила пакет молока из одной руки в другую — плечо уже ныло от тяжести. В корзине лежали перепелиные яйца, фермерский творог, который привозили только по четвергам, и клубника. В январе. За такие деньги, что хотелось закрыть глаза.
— Марина Сергеевна, как обычно? — Сергей, мясник с добрыми морщинками у глаз, уже тянулся к ножу.
— Да, пожалуйста. Полтора кило, — она услышала собственный голос как будто издалека. — Детям нужно... гемоглобин низкий.
Сергей кивнул и принялся за работу. Марина смотрела, как нож режет мясо ровными ломтиками, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Опять. Снова эта тревога, которая не отпускала уже месяц. Она покупала самое лучшее. Самое дорогое. Отказывала себе в новых сапогах, обедала на работе бутербродами из дома. Но холодильник пустел с какой-то пугающей скоростью, а дети...
Не думай об этом сейчас. Просто купи всё, что нужно.
Она расплатилась, взяла тяжёлые пакеты и вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, и стало легче дышать.
Дома их ждала Тамара Ивановна. Свекровь. Их спасение, как она сама себя называла.
Полгода назад, когда встал вопрос, с кем оставлять пятилетнего Диму и трёхлетнюю Катю, Марина перебрала десяток нянь. Цены кусались. А доверия не было вообще. И тогда Тамара Ивановна, мать Андрея, сама предложила помощь.
— Мариночка, ну что ты мучаешься? — говорила она тогда, наливая чай в их маленькой кухне. — Чужая женщина в доме — это риск. А я родная бабушка. На пенсии сижу, времени полно. Буду приезжать, готовить, с детьми гулять.
Марина тогда чуть не расплакалась от благодарности. Тамара Ивановна была чистоплотной, энергичной, всегда улыбалась. Денег брать отказывалась категорически:
— Что я, с сына деньги драть буду? Вы только продукты хорошие покупайте. Чтобы внукам было чем питаться как следует.
И Марина покупала. Каждый день. Самое лучшее.
— Тамара Ивановна, в морозилке индейка, — говорила она по утрам, застёгивая пальто. — На полке авокадо и сыр...
— Беги уже, беги, — отмахивалась свекровь, завязывая фартук. — У нас сегодня суп-пюре и паровые котлеты. Всё будет отлично.
Но вечером пахло не котлетами. Чем-то затхлым, кисловатым. Марина морщила нос, но Тамара Ивановна встречала её с сияющей улыбкой:
— Ох, день был тяжёлый! Димка две тарелки супа проглотил, еле остановила. Катенька рыбку всю съела. Растут, аппетит зверский!
— Спасибо вам, мама, — Марина протягивала конверт с деньгами «на мелкие расходы». Тамара Ивановна слегка сопротивлялась, но забирала.
Первый звонок прозвенел месяц назад.
Дима вдруг перестал носиться по площадке. Сидел на скамейке, бледный, с синяками под глазами. Катя канючила, просила пить каждые полчаса. Марина повела их к педиатру.
— Странно, — врач хмурилась, глядя в анализы. — Гемоглобин упал. Белка не хватает. Чем вы их кормите?
— Самым лучшим! — Тамара Ивановна, которая увязалась с ними, вскинула голову. — Мясо каждый день, творог фермерский, фрукты! Я душу вкладываю в готовку! Это у них усвояемость плохая, наверное. Экология!
Врач растерянно замолчала и выписала витамины. Самые дорогие, конечно.
Дома странности продолжались. Продукты исчезали с пугающей скоростью. Трёхлитровая кастрюля супа якобы съедалась за день. Килограмм сыра — за два.
— Марина, ты не представляешь, как они едят! — всплескивала руками свекровь. — Мечут всё подряд!
Однажды ночью Марина зашла в детскую, поправить одеяло. Дима спал беспокойно, ворочался. Она погладила его по голове и наткнулась рукой на что-то твёрдое под подушкой.
Кусок чёрствого хлеба в салфетке.
Утром она тихо спросила:
— Димуль, зачем ты хлеб спрятал?
Мальчик испуганно глянул на кухню, где гремела посудой бабушка, и прошептал:
— Это на потом. Вдруг... вдруг бабушка забудет дать покушать.
— Забудет? — у Марины похолодело внутри. — Но вы же вчера ели запеканку...
— Ели, — Дима опустил глаза. — Вкусная была.
Это детские игры. Он в партизанов играет, наверное. Не придумывай лишнего.
Но червячок сомнения уже грыз изнутри. Марина начала замечать детали. Как жадно дети смотрели на еду по выходным, когда готовила она. Как Катя съедала три сосиски подряд, давясь, будто боялась, что отнимут.
— Может, у них глисты? — предположил Андрей, когда она заговорила об этом. — Мама говорит, едят как не в себя. Значит, не усваивается.
— Твоя мама много чего говорит, — Марина впервые позволила себе раздражение. — Но я вижу пустой холодильник и голодных детей. Цифры не сходятся.
В тот вторник она проснулась с дурным предчувствием. Тяжесть в груди, липкая тревога. На столе лежала упаковка дорогой ветчины и банка красной икры — Андрей получил премию и решил побаловать семью.
— Тамара Ивановна, сделайте детям бутерброды с икрой, — попросила Марина, натягивая пальто. — Врач сказал, полезно.
— Ой, Мариночка, икра — тяжёлая пища, — поджала губы свекровь. — Аллергия может быть. Ну ладно, раз ты просишь, дам по капельке.
Марина ушла, не зная, что этот день разрежет её жизнь на «до» и «после».
В офисе в два часа дня объявили сокращённый рабочий день — у директора родилась двойня. Коллеги радостно рванули в бар праздновать. Марина почувствовала странное облегчение. Неожиданная свобода казалась подарком.
Позвонить и предупредить?
Рука потянулась к телефону, но она остановилась. Какое-то смутное желание увидеть всё своими глазами. Проверить эту идиллию, о которой свекровь рассказывала каждый вечер.
Куплю торт. «Прагу». Тамара Ивановна её любит.
Она заехала в кондитерскую, взяла торт и набор пирожных-зверушек для детей. До дома добралась быстро — пробок ещё не было.
Подъезжая, заметила открытые окна их квартиры. В январе. Ветер. Но окна нараспашку.
Проветривает? Но сейчас же обед...
Марина вошла в подъезд, стараясь ступать тихо. Лифт не работал. Она поднялась по лестнице, и услышала громкий звук телевизора из-за двери. Какой-то сериал орал на всю квартиру.
Из щели в двери тянуло странным запахом. Не выпечкой. Не тушёным мясом. Кислым. Дешёвой столовкой. Пережаренным луком. И... табачным дымом.
Сердце пропустило удар. Тамара Ивановна клялась, что бросила курить десять лет назад, когда родился Дима.
Марина бесшумно открыла замок. Годы материнства научили её быть тихой. Сняла туфли в прихожей и в одних носках прошла по коридору.
То, что она увидела на кухне, не укладывалось в голове.
Тамара Ивановна сидела за столом, развалившись на стуле. В засаленном халате. Перед ней стояла тарелка, гружёная бутербродами с красной икрой. Рядом дымилась сковорода, где Марина узнала вчерашнюю мраморную говядину. Свекровь пожарила её кусками, горой, и теперь макала в кетчуп.
В одной руке у неё дымилась сигарета. Пепел стряхивался прямо в блюдце из сервиза. Другой рукой она держала телефон:
— Верка, не поверишь, какая дура! Опять накупила деликатесов на тысячи. Половину уже в сумки запихала, Кольке хватит на неделю. Говядину пришлось жарить, а то не влезет, протухнет. Жёсткая, зараза...
У Марины к горлу подступила тошнота. Она перевела взгляд.
В углу кухни, за маленьким детским столиком, сидели Дима и Катя.
Тихие. Как мышата. Перед ними стояли поцарапанные пластиковые миски. В них плавала серо-бурая жижа.
— Ба, можно хлебушка? — пискнула Катя.
— Ешь суп! — рявкнула Тамара Ивановна, не отрываясь от телефона. — Хлеб денег стоит! Доедайте, а то мать придёт, скажу, что капризничали!
Марина сделала шаг. Пол скрипнул.
Тамара Ивановна резко обернулась. Сигарета выпала из пальцев прямо в икру. Глаза расширились.
— Мариночка? — прохрипела она. — Ты... почему так рано?
Марина не смотрела на неё. Она смотрела в миски детей. Подошла ближе.
В мисках была горячая вода с размокшими дешёвыми макаронами. И куски куриной кожи. Жёлтой, в пупырышках, с остатками перьев. Запах шёл оттуда — запах старого жира.
Рядом валялась пачка «Роллтона».
— Это что? — голос Марины звучал мёртво.
— Мариночка, это супчик «Крестьянский»! — затараторила свекровь, вскакивая. — Старинный рецепт! Для желудка обволакивающий! Они у тебя изнеженные, им тяжёлое нельзя! Я забочусь!
— А икра? — Марина кивнула на тарелку с окурком. — Говядина за три тысячи? Это тоже для желудка?
— Я пробовала! — взвизгнула Тамара Ивановна, лицо пошло пятнами. — Ты покупаешь дрянь в супермаркетах! Я рискую здоровьем!
Марина подошла к окну. Там стояли две огромные клетчатые сумки свекрови. Набитые. Сверху торчала колбаса, банка кофе, упаковка витаминов. Даже туалетная бумага.
Марина резко перевернула сумку. На пол посыпались продукты. Сыры, йогурты, конфеты.
— Ты воровка, — сказала она тихо.
— Ах ты, сучка! — маска слетела мгновенно. Лицо свекрови исказилось. — Я воровка?! Да я на вас горбачусь! Вы жируете, а мать на копейки живёт! Имею право взять компенсацию!
— Дима, Катя, быстро в комнату. Закройте дверь и включите музыку, — сказала Марина.
Дети сорвались с мест и убежали.
— Убирайся, — Марина смотрела прямо в глаза свекрови. — Оставь ключи.
— И не подумаю! — Тамара Ивановна уперла руки в бока. — Это квартира моего сына! Ты приживалка! Вот придёт Андрей, я ему расскажу! Он тебя на место поставит!
— Хорошо, — Марина достала телефон. — Я не просто расскажу. Я покажу.
Она сделала несколько снимков. Стол с объедками. Миски с помоями. Рассыпанные продукты.
— А ещё вызову полицию. Кража и жестокое обращение с детьми. Хочешь, чтобы Верка узнала, как ты внуков кормила?
Репутация была для Тамары Ивановны святым. Она побледнела, схватила сумки.
— Будь проклята! — шипела она, натягивая пальто. — Сама нянчись! Посмотрю, как завоешь!
Дверь захлопнулась с грохотом. Стены задрожали.
Марина осталась одна. Медленно сползла по стене на пол. Её трясло. Она посмотрела на миску с «супом», взяла и швырнула в раковину. Пластик треснул.
Схватила телефон. Гудки шли бесконечно.
— Служба вскрытия замков? Мне срочно нужно. Плачу тройной тариф.
Следующие два часа прошли в тумане. Мастер, молчаливый мужчина с татуировкой, работал быстро. Визг дрели успокаивал. Это был звук очищения. Старая личинка замка упала на пол — вместе с ней уходил доступ свекрови в их дом.
Марина вымыла кухню. Терла поверхности остервенело, заливая дезинфицирующим, вытравливая запах табака и жира. Выбросила всё — посуду, из которой ела свекровь, остатки еды, скатерть.
Потом сварила детям обычные макароны с сыром. Нарезала огурцы. Дима и Катя ели молча, быстро, будто боялись, что отберут.
— Вкусно, мамочка, — прошептала Катя, вылизывая тарелку.
— Мам, — Дима посмотрел серьёзными глазами. — Бабушка точно не вернётся?
— Точно, сынок. Я сменила замок.
— Хорошо, — выдохнул мальчик. — Она злая. Она Катю била мокрым полотенцем, когда та просила колбасы. Меня закрывала в ванной, когда я плакал. Говорила, что сдаст нас в детдом, если мы тебе расскажем.
У Марины потемнело в глазах. Она прижала детей к себе. По щекам текли горячие слёзы. Она проглядела не просто воровство. Она проглядела настоящий ад в собственном доме.
Я тебя уничтожу, — подумала она о свекрови с ледяным спокойствием.
Андрей вернулся в восемь. Уставший, но довольный — объект сдали без замечаний. Попытался вставить ключ. Ключ не вошёл. Он нахмурился, позвонил.
Марина открыла. В руках держала новый комплект ключей.
— Привет. Что с замком? — удивился он.
— Сменила. Проходи на кухню.
Тон заставил Андрея напрячься. Он прошёл на кухню, где пахло хлоркой и кофе. Марина села напротив, положила телефон на стол.
— Я сегодня пришла домой раньше. И застала твою мать.
Она начала рассказывать. Сухо, без эмоций. Про икру, куриную кожу, ворованные сумки. Про то, как дети прятали хлеб.
Андрей слушал, и лицо каменело.
— Марин, может ты преувеличиваешь? — неуверенно начал он. — Ну, может, она для себя отложила, а детям диетическое... Не могла же она их голодом морить!
Марина молча включила запись. Голос Димы:
«...она била Катю полотенцем... говорила, что сдаст в детдом... мы ели кожу, потому что хотелось кушать...»
Голос дрожал. Андрей побледнел. Руки сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он узнал этот метод. Вспомнил детство, «воспитание ремнём», упрёки, что он «объедает мать».
— Где она? — глухо спросил он.
— Я её выгнала.
В дверь позвонили. Настойчиво. Потом начали стучать.
— Открывайте! — голос Тамары Ивановны пробивался сквозь дверь. — Андрей! Сынок! Твоя жена сошла с ума! Она меня обокрала! Открой матери!
Марина вопросительно посмотрела на мужа.
— Я разберусь, — сказал Андрей и встал.
Он вышел в прихожую, но дверь не открыл.
— Мама, уходи, — сказал громко.
— Андрюшенька! — запричитала свекровь. — Спаси меня от этой истерички!
— Я слышал запись, мама. Про полотенце. И про детдом.
Тишина. Секунда. Две. Потом взорвалось:
— Ах ты, щенок неблагодарный! — заорала Тамара Ивановна. Начала пинать дверь. — Я тебя родила! Выкормила! Ты смеешь матери условия ставить?! Подкаблучник! Да чтоб вы сдохли со своей икрой!
Андрей прижался лбом к двери. Слушал проклятия женщины, которая дала ему жизнь. Чувствовал, как рвётся последняя нить.
На лестнице послышались голоса соседей. Кто-то пригрозил вызвать полицию.
— Я вас проклинаю! — выкрикнула Тамара Ивановна напоследок и, судя по звукам, плюнула на дверь. Затопали тяжёлые шаги вниз.
Андрей вернулся на кухню. Выглядел постаревшим. Подошёл к Марине, обнял, уткнулся лицом в плечо. Плечи вздрагивали.
— Прости, — прошептал он. — Прости, что я был слепым. Я думал, она изменилась. Хотел, чтобы у детей была бабушка.
— У них есть мы, — тихо сказала Марина, гладя его по спине. — Этого достаточно.
Прошёл месяц.
В квартире больше не пахло кислым. Теперь по вечерам пахло запечённой курицей и ванилью. Нашли няню — молодую студентку педагогического. Брала деньги, но честно отрабатывала каждую копейку.
Дима перестал прятать хлеб. Щёки округлились, синяки исчезли. Катя снова смеялась.
Вечером Марина сидела на кухне, смотрела на новый замок. Маленький кусочек металла. Но сколько спокойствия он принёс.
Телефон Андрея завибрировал. Сообщение с неизвестного номера.
«Сынок, у меня давление. Привези денег и продуктов. Я умираю».
Андрей посмотрел на экран. Потом на Марину. Потом на детей, которые строили замок из конструктора.
Нажал «Удалить». Заблокировал номер.
— Кто там? — спросила Марина.
— Спам, — ответил он, улыбнувшись. — Просто спам. Больше нас никто не побеспокоит.
Марина улыбнулась в ответ. Она знала, что это правда. Замки сменены. Не только на дверях, но и в их жизни.
А вы бы простили свекровь на месте Марины, если бы она попросила второй шанс?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.