– Что? – Сергей отложил телефон. – Мама приехала всего на две недели.
Взгляд Насти был спокойным, почти холодным – таким, каким она смотрела на него только в самые серьёзные моменты за все восемь лет брака.
– За последние десять дней я приготовила тридцать один полноценный приём пищи, – Настя аккуратно положила тряпку на край раковины. Не перекусы, не бутерброды, а горячие обеды и ужины. Каждый день. Для трёх человек. Потому что твоя мама считает, что «холодное есть вредно», а «в ресторане всё на масле и с химией».
Сергей потёр переносицу. Он всегда так делал, когда чувствовал, что разговор начинает уходить в опасную зону.
– Ну… она же пожилая женщина. Ей тяжело стоять у плиты. А ты прекрасно готовишь, Насть. Все всегда это отмечают.
– Да, я прекрасно готовлю. – Настя чуть улыбнулась, но улыбка вышла горькой. – И прекрасно убираю. И прекрасно стираю. И прекрасно глажу. И прекрасно мою посуду после каждого её «я только чайку попью, а тарелочку потом сама помою» – которое почему-то никогда не наступает. Знаешь, сколько раз за эти десять дней она сама помыла хоть одну чашку? Ни разу.
Сергей открыл было рот, но Настя подняла ладонь – мягко, без резкости, но вполне достаточно, чтобы он замолчал.
– Я не против того, чтобы готовить для мамы. Я не против, чтобы она жила у нас, пока ремонтируют её квартиру. Я даже не против того, что она каждый вечер смотрит свои сериалы на полной громкости, хотя мы оба работаем и утром рано вставать. Но я против того, чтобы меня использовали как бесплатный ресторан на дому. Особенно когда человек, который пользуется этим рестораном, каждый день объясняет мне, как правильно резать лук, сколько соли класть в суп и почему мой борщ «не такой, как у неё в молодости».
Она сделала паузу. В кухне стало очень тихо – только гудел холодильник да где-то в комнате тихо переговаривались телевизионные голоса.
– Поэтому с сегодняшнего дня я готовлю только для нас с тобой. Ужин на двоих. Если мама захочет поесть – пожалуйста, ты готовишь. Или заказываете вместе что-нибудь. Или она сама. Но я больше не буду каждый день стоять у плиты по два с половиной часа ради человека, который даже «спасибо» через губу не перешагивает.
Сергей смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул – не соглашаясь, а просто принимая к сведению.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Я понял.
Настя не стала развивать тему. Просто развернулась, взяла чайник и пошла наливать воду. Разговор был окончен. По крайней мере – на сегодня.
Людмила Петровна появилась на кухне через двадцать минут – как всегда, ровно к тому времени, когда обычно начинался ужин.
– Добрый вечер, Настенька, – голос у неё был ласковый, почти певучий. – Что у нас сегодня вкусненького?
Настя не обернулась. Продолжала мыть зелень для салата.
– Добрый вечер, Людмила Петровна. Сегодня у нас с Серёжей будет запечённая рыба с овощами и салат. На двоих.
Повисла короткая, очень выразительная тишина.
– А… как же я? – в голосе свекрови появилась лёгкая обида, почти детская.
– А вы, – Настя наконец повернулась, вытирая руки полотенцем, – можете попросить Серёжу приготовить вам что-нибудь. Или заказать доставку. Или сходить в кафе через дорогу – там очень приличная домашняя кухня, я вчера смотрела меню.
Людмила Петровна моргнула. Один раз. Второй. Потом медленно перевела взгляд на сына, который сидел за столом и делал вид, что очень увлечённо читает что-то в телефоне.
– Серёжа?
Сергей поднял голову. Лицо у него было спокойное, но Настя заметила, как напряглись скулы.
– Мам, Настя права. Она действительно очень много готовила всё это время. Давай сегодня я что-нибудь придумаю.
– Ты? – Людмила Петровна даже слегка отшатнулась. – Ты же не умеешь готовить.
– Научусь, – коротко ответил Сергей и встал. – Пойду в магазин. Что ты хочешь?
Свекровь смотрела на него так, словно он только что предложил ей полететь на Луну.
– Ну… я думала… может быть, котлетки? С картошечкой пюре? Как я всегда делала…
– Хорошо. Котлеты и пюре. – Сергей взял куртку. – Через час вернусь.
Он вышел. Дверь хлопнула – не сильно, но отчётливо.
Людмила Петровна осталась стоять посреди кухни. Потом посмотрела на Настю – долго, изучающе.
– Ты серьёзно настроена, да?
– Абсолютно, – ответила Настя спокойно. – Я не злюсь, Людмила Петровна. Я просто устала быть бесплатным поваром, бесплатной домработницей и бесплатным психологом одновременно. Если вам что-то не нравится в моём поведении – скажите прямо. Но готовить каждый день на троих я больше не буду.
Свекровь поджала губы. Потом молча развернулась и ушла в комнату.
Настя выдохнула. Долго, медленно. Потом вернулась к рыбе.
Сергей вернулся через час и двадцать минут. В пакетах было всё необходимое: мясо, лук, яйца, батон для панировки, картошка, молоко, масло. Ещё пакет сметаны – на всякий случай.
Он молча выложил продукты на стол. Настя наблюдала за ним, стоя у плиты. Не вмешивалась. Не подсказывала.
Сергей включил воду, поставил кастрюлю. Потом долго смотрел на фарш, словно тот мог сам превратиться в котлеты.
– Может… – начал он неуверенно, – ты хотя бы скажешь, с чего начать?
– Конечно, – Настя чуть улыбнулась. – Сначала лук. Мелко-мелко. Потом батон замочи в молоке. Потом всё это соединишь с фаршем, посолишь, поперчишь. Яйцо не забудь.
Он кивнул. Закатал рукава.
Первые десять минут было тихо. Потом раздался матерный шёпот – когда лук попал в глаза. Потом стук ножа по доске – неровный, неуверенный. Потом шипение масла на сковороде. Потом запах гари.
Настя сидела за столом с чашкой чая и молчала. Только иногда бросала короткий взгляд – проверяла, не устроит ли он пожар.
Через сорок минут на столе стояли: четыре кривоватые котлеты разного размера, картофельное пюре подозрительно жидкой консистенции, салат из огурцов и помидоров (единственное, что получилось более-менее ровно)
Сергей вытер лоб рукавом. Вид у него был измученный.
– Мам! Ужин!
Людмила Петровна вышла из комнаты медленно, с достоинством. Посмотрела на стол. Потом на сына. Потом снова на стол.
– Это… ты приготовил?
– Я, – кивнул Сергей. – Ешь, пока горячее.
Она села. Взяла вилку. Попробовала пюре. Поморщилась.
– Пересолено.
Попробовала котлету.
– Сыровато внутри. И лука слишком много.
Сергей молча сел напротив. Начал есть свою порцию. Жевал сосредоточенно, не глядя на мать.
Настя допила чай, встала и пошла в спальню. Ей вдруг стало очень спокойно.
Вечером, когда они остались вдвоём на кухне и мыли посуду, Сергей вдруг сказал:
– Я думал, это проще.
Настя кивнула.
– Все так думают. Пока сами не попробуют.
Он долго молчал. Потом тихо добавил:
– Завтра я опять буду готовить. И послезавтра. Пока не научусь нормально.
– Хорошо, – ответила она. – А я буду есть то, что ты приготовишь. И хвалить, если получится вкусно.
Сергей усмехнулся – впервые за весь вечер.
– Договорились.
Но оба понимали, что настоящие разговоры ещё впереди. И что две недели, которые Людмила Петровна собиралась провести у них, могут стать самыми длинными в их семейной жизни.
На следующее утро кухня пахла подгоревшим маслом и свежесваренным кофе. Сергей стоял у плиты в той же вчерашней футболке, рукава закатаны до локтей, на лбу тонкая плёнка пота. Перед ним шипела сковорода с яичницей – уже третья попытка за последние двадцать минут.
Настя вошла тихо, в тапочках, ещё не до конца проснувшись. Она остановилась в дверях и просто смотрела.
– Доброе утро, – сказал Сергей, не оборачиваясь. Голос у него был хрипловатый от недосыпа.
– Доброе. – Настя подошла ближе, заглянула через его плечо. – Это уже лучше, чем вчерашние котлеты.
Он коротко усмехнулся.
– Спасибо за поддержку. Мама просила именно глазунью. С целыми желтками. Сказала, что разбитые – это уже не то.
Настя налила себе кофе, присела за стол. Кружка была тёплой, знакомой – той самой, с маленькой трещинкой на ручке, которую она когда-то чуть не выбросила, а потом передумала.
– А ты ей объяснил, что первый блин комом?
– Объяснил. – Сергей аккуратно перевернул яйцо лопаткой. – Она ответила, что в её время девушки учились готовить с десяти лет и комом ничего не получалось.
Настя сделала глоток. Кофе был крепкий – как раз такой, как она любила.
– И что ты ответил?
– Что я не девушка и мне сорок два. И что если она хочет идеальную глазунью – может показать, как правильно.
Повисла тишина. Только шипение масла и тихое тиканье настенных часов.
Сергей выложил яйца на тарелку, посыпал укропом из пакетика – свежий закончился ещё позавчера. Поставил тарелку на поднос вместе с тостом и чашкой чая без сахара – мама всегда пила именно так.
– Пойду отнесу, – сказал он. – А ты ешь спокойно. Я тебе потом сделаю.
Настя кивнула. Ей вдруг стало его немного жалко – большого, сильного мужчину, который сейчас выглядел как школьник перед первым экзаменом.
Через пять минут Сергей вернулся. На подносе осталась нетронутая глазунья и тост с откушенным краешком.
– Сказала, что желток слишком жидкий. И укроп старый.
Он сел напротив Насти, опустил голову на сложенные руки.
– Знаешь… я всегда думал, что готовка – это просто. Купил продукты, смешал, пожарил. А теперь понимаю, почему ты иногда приходила с работы и молча стояла у плиты полтора часа, не включая телевизор.
Настя протянула руку, коснулась его запястья.
– Это не только про готовку, Серёж. Это про то, что каждый день кто-то ждёт от тебя результата. И не просто еды – а именно такой, какой он себе представляет. И если не совпадает – значит, ты плохой.
Он поднял взгляд.
– Я вчера полночи думал. О том, что ты говорила. О тридцати одном обеде. О том, что она даже «спасибо» не говорит. И о том, что я… я всё это время просто делал вид, что ничего не замечаю.
– Ты её сын, – тихо сказала Настя. – Тебе тяжело видеть, что она ведёт себя неправильно. Это нормально.
– Нет. Это не нормально. – Он выпрямился. – Я сегодня утром ей сказал, что если она хочет остаться у нас ещё неделю – то должна хотя бы раз в день сама мыть за собой посуду. И не комментировать мою готовку. Иначе пусть ищет гостиницу. Рядом есть приличная, недалеко от метро.
Настя медленно поставила кружку на стол.
– И что она ответила?
– Заплакала. Сказала, что я её не люблю. Что она одна на всём свете. Что ей уже семьдесят два и никто о ней не заботится.
Сергей замолчал. Потом продолжил тише:
– Я обнял её. Сказал, что люблю. Очень. Но что любовь – это не когда один человек всё время отдаёт, а другой всё время берёт. И что если она хочет, чтобы мы были рады её видеть – ей нужно научиться видеть и нас.
Настя молчала долго. Потом спросила:
– Она согласилась?
– Сказала «посмотрим». Но когда я уходил из комнаты – услышал, как она сама пошла мыть ту тарелку, которую вчера оставила.
Они сидели молча. За окном начинался обычный будний день: проехала маршрутка, где-то далеко залаяла собака, в соседней квартире включили радио.
– Я сегодня вечером тоже приготовлю, – сказал Сергей. – Но уже для нас троих. Только по-честному. Если она захочет – пусть скажет заранее, что именно. И если не понравится – пусть скажет спокойно, без сравнений с «моим временем». А если начнёт опять… я просто встану и уйду с кухни. И пусть сама доедает.
Настя улыбнулась – впервые за последние дни по-настоящему.
– Договорились. А я сегодня помогу. Покажу, как правильно резать лук, чтобы глаза не слезились.
Он кивнул. Потом вдруг добавил:
– Знаешь… я горжусь тобой. Тем, что ты смогла сказать. Я бы, наверное, ещё месяц терпел и злился молча.
– А я горжусь тобой, – ответила она. – Тем, что ты услышал. И тем, что не стал защищать её за мой счёт.
Сергей потянулся через стол, взял её руку. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от ножа и сковороды.
– Давай сегодня вечером сделаем что-нибудь простое. Но вкусное. Чтобы всем понравилось. Без подвоха.
– Давай, – согласилась Настя. – Курицу в духовке. С картошкой и чесноком. И салат из свежих овощей. Мама любит помидоры.
– Хорошо. И я сам всё порежу. А ты только скажи, если что не так.
Они посидели ещё немного, не торопясь вставать. Потом Сергей поднялся первым.
– Пойду переоденусь. А ты отдыхай. Сегодня я за главного.
Настя смотрела, как он уходит – чуть сутулясь, но уже не так потерянно, как вчера вечером.
И вдруг поняла, что впервые за долгое время ей спокойно. Не идеально. Не волшебно. Но спокойно.
А вечером, когда они втроём сидели за столом, Людмила Петровна вдруг сказала:
– Серёженька, картошка хорошо пропеклась. И курица сочная. Молодец.
Сергей замер с вилкой в руке. Потом улыбнулся – медленно, но искренне.
– Спасибо, мама.
Людмила Петровна посмотрела на Настю. Долго, внимательно.
– И тебе спасибо, Настенька. За то, что научила моего сына готовить. А то я уж думала – пропадёт без меня.
Настя ответила спокойно:
– Он быстро учится. Главное – захотеть.
И в этот момент все трое вдруг почувствовали, что воздух в комнате стал легче. Не потому, что исчезли все проблемы. А потому, что впервые за долгое время каждый услышал другого.
Но Настя знала: настоящая проверка будет не сегодня. А через несколько дней, когда закончится ремонт в квартире свекрови. И когда придёт время решать – останется ли всё по-новому или вернётся старое.
И она была готова к любому варианту.
Потому что теперь она точно знала: молчать и терпеть – больше не вариант.
Прошла неделя. Ремонт в квартире Людмилы Петровны подходил к концу – уже клеили последние обои в коридоре, и мастер обещал сдать ключи через четыре дня. В доме стало тише. Не потому, что меньше говорили, а потому, что стали говорить по-другому.
Каждое утро Сергей вставал первым. Ставил чайник, резал хлеб, мыл вчерашнюю посуду, если кто-то забыл. Людмила Петровна теперь сама мыла за собой чашку и тарелку – молча, без комментариев. Иногда оставляла на сушилке аккуратно сложенное полотенце. Настя замечала эти мелочи и ничего не говорила. Просто видела.
Вечерами они готовили вместе – втроём. Не каждый день, но часто. Людмила Петровна приносила из своей сумки баночку домашней аджики или пучок сушёного укропа – «с дачи ещё с прошлого лета остался». Сергей спрашивал:
– Мам, а как ты всегда делала, чтобы мясо в духовке не пересыхало?
Она отвечала – спокойно, без привычного «вот в моё время…». Просто объясняла: фольгу в конце, немного воды на дно противня, температуру снижать за двадцать минут до готовности. Настя слушала, записывала в телефон заметки. Иногда добавляла своё:
– А если добавить ложку мёда в маринад – корочка будет красивее.
Людмила Петровна пробовала, кивала.
– Действительно золотистее получается. Хорошая мысль, Настенька.
Сергей смотрел на них и улыбался краешком губ – той самой улыбкой, которую Настя когда-то влюбила в него ещё на третьем курсе.
Однажды вечером, когда ужин уже доедали, а за окном шёл мелкий осенний дождь, Людмила Петровна вдруг отложила вилку.
– Я тут подумала… – начала она медленно, глядя в тарелку. – Когда ремонт закончится, я, наверное, не буду сразу заезжать обратно.
Настя и Сергей переглянулись.
– Почему? – спросил он тихо.
– Да потому что… – она подняла глаза, сначала на сына, потом на невестку. – Я привыкла, что всё должно быть, по-моему. А тут… тут по-другому. И знаете что? Мне это… не то, чтобы не нравится. Мне это… полезно.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
– Я всю жизнь думала: если я не проконтролирую, не подскажу, не поправлю – всё развалится. А вы тут живёте без моего контроля – и ничего не разваливается. Даже лучше, чем я представляла.
Настя почувствовала, как внутри что-то мягко повернулось. Не обида, не торжество – просто облегчение.
– Людмила Петровна… – начала она.
– Подожди, – свекровь подняла ладонь. – Я ещё не всё сказала. Я не собираюсь исчезать из вашей жизни. Мне Димы нет, внуков нет, но вас двоих я всё равно хочу видеть. Только… не каждый день. И не так, чтобы вы чувствовали себя на кухне как на работе.
Сергей кивнул.
– Мы тоже хотим тебя видеть, мам. Только чтобы всем было комфортно.
– Вот и я о том же. – Людмила Петровна чуть улыбнулась – впервые за долгое время без тени обиды или превосходства. – Давайте договоримся: я приезжаю раз в неделю. В субботу, например. Привозу что-нибудь с собой – пирог, соленья, просто посидеть. А готовить будете вы. Или вместе. Но без обязательств. Если я захочу – помогу. Если нет – просто посижу, посмотрю, как вы управляете своей жизнью.
Настя протянула руку через стол и накрыла ладонь свекрови своей.
– Договорились.
Людмила Петровна сжала её пальцы – коротко, но крепко.
– И ещё одно. – Она посмотрела на Настю прямо. – Прости меня. За то, что я вела себя так, будто твой дом – это продолжение моего. За то, что не видела, как тебе тяжело. За то, что не говорила «спасибо» каждый раз, когда ты кормила меня вкусно и с заботой.
Настя почувствовала, как в горле встал ком. Она сглотнула.
– Я тоже прости. За то, что сразу пошла на принцип, вместо того чтобы поговорить спокойно. И за то, что не сразу поняла – тебе тоже было страшно. Страшно стать ненужной.
Они помолчали. Дождь стучал по подоконнику. Сергей встал, принёс с полки три рюмки и бутылку наливки – ту самую, вишнёвую, которую Людмила Петровна привезла с собой в первый день.
– За новые правила, – сказал он, разливая по чуть-чуть.
Они чокнулись. Тихо. Без лишних слов.
Через четыре дня Людмила Петровна собрала вещи. Не торопясь. Сергей помог спустить чемодан вниз. Настя стояла в дверях, держа в руках пакет с контейнерами – остатки вчерашнего ужина.
– Это тебе на первые дни, – сказала она. – Пока не обживёшься.
Людмила Петровна взяла пакет, заглянула внутрь.
– Спасибо, Настенька. Обязательно разогрею.
Машина мастера уже ждала внизу. Сергей обнял мать – долго, крепко.
– Приезжай в субботу. Мы будем ждать.
– Приеду, – пообещала она. – И пирог испеку. С яблоками. Как ты любишь.
Когда дверь за ней закрылась, в квартире стало очень тихо. Только дождь всё стучал и стучал.
Настя подошла к Сергею сзади, обняла за талию.
– Всё будет хорошо, – сказала она тихо.
– Да, – ответил он, накрывая её руки своими. – Теперь точно будет.
Они стояли так долго. Потом Сергей повернулся, поцеловал её в висок.
– Пойдём ужин готовить? Только на двоих.
Настя улыбнулась.
– На двоих. И без всяких сроков.
Они прошли на кухню. Включили свет. Достали ножи, доски, продукты.
И впервые за много месяцев готовили не потому, что «надо», а потому, что хотели. Вместе. Спокойно. С удовольствием.
А в субботу, ровно в шесть вечера, раздался звонок в дверь.
Людмила Петровна стояла на пороге с круглой плетёной корзинкой.
– Яблочный, – сказала она, улыбаясь. – С корицей. Как раз к чаю.
Настя взяла корзинку. Сергей помог снять пальто. Они прошли на кухню – втроём И сели за стол. Как дома.
Рекомендуем: