Когда находишь в снегу у замёрзшей реки женщину со сломанной ногой, а вокруг — волчьи следы, у тебя есть выбор: пройти мимо или навсегда изменить две судьбы. Он не прошёл.
Илья Крестов выслеживал лося три дня. Он был опытным охотником, знавшим тайгу как свои пять пальцев — каждую заросшую тропу, каждый изгиб ручья, каждое место, куда звери выходят на водопой. Зима в том году выдалась лютой. Мороз под сорок градусов держался уже вторую неделю, снега выпало по пояс, но Илья не отступал. Охота была для него не просто промыслом. Это был образ жизни, выбранный сознательно семь лет назад, когда он ушёл из города, спасаясь от предательства и боли.
Жена изменила ему с лучшим другом. Он узнал об этом случайно, вернувшись с работы раньше обычного. Развод был быстрым и безмолвным, ледяным. Он не устраивал сцен, просто собрал вещи и исчез. Приобрёл избу в глухой тайге, в шестидесяти километрах от ближайшего посёлка. Стал охотником, стал отшельником. С тех пор не подпускал к себе никого, особенно женщин.
В тот день он шёл вдоль русла замёрзшей реки. Судя по свежести отпечатков, лось прошёл здесь часа два назад. Илья двигался бесшумно и осторожно, держа винтовку наготове, дыхание его было ровным. И вдруг он заметил нечто странное. Рядом со звериными следами шли другие — человеческие, мелкие, женские. Они тянулись вдоль кромки льда и резко обрывались, будто человек внезапно упал. Илья нахмурился. Кто мог быть здесь, в шестидесяти километрах от жилья, в сорокаградусную стужу? Он ускорил шаг.
Метров через сто он увидел её. Женщина лежала у самого берега, почти полностью запорошенная снегом. Тёмная куртка, рядом валялся рюкзак. Лицо было мертвенно-бледным, она не двигалась. Илья бросился к ней, упал на колени, сорвал перчатку и прижал пальцы к её шее. Пульс был слабым, едва уловимым, но он был. Она жива.
Он быстро осмотрел её. Левая нога была вывернута под неестественным, пугающим углом. Перелом, без сомнений. Лицо в ссадинах. Губы посинели от холода. Дыхание — поверхностное, прерывистое. Сколько она здесь пролежала? Час? Два? Ещё немного — и мороз забрал бы её навсегда. Илья огляделся. В снегу вокруг отпечатались многочисленные волчьи следы. Целая стая. Они прошли совсем рядом, обнюхивали её, но по какой-то причине не тронули. Может, чего-то испугались, а может, сочли мёртвой. Времени на раздумья не оставалось.
Нужно было действовать. Он скинул с себя тёплую парку, укутал женщину, затем осторожно, стараясь не причинить новой боли, поднял её на руки. Она оказалась лёгкой и хрупкой, вся закоченевшая. Взвалив её рюкзак на плечо и перекинув винтовку через ремень, Илья двинулся к своей избе. Три километра по глубокому снегу с ношей на руках. Каждый шаг давался с трудом. Он был сильным, выносливым, но этот путь в лютый холод был испытанием даже для него.
Он дышал тяжело, пот стекал по спине, но он шёл, не останавливаясь. Женщина не приходила в сознание, её голова безвольно покачивалась у него на плече. «Держись, — мысленно твердил он. — Держись, ради всего святого, не умирай».
Избу он увидел, когда силы уже были на пределе. Дотащился до крыльца, внёс её внутрь, уложил на широкую лавку у печи. Быстро разжёг огонь, подбросил дров, раздул пламя, затем вернулся к ней. Осторожно, методично начал снимать с неё промокшую одежду. Куртка, штаны — всё промёрзло насквозь. Оставив лишь нижнее бельё, он укутал её тремя тёплыми одеялами и внимательно ощупал ногу. Перелом голени был закрытым, но серьёзным. Нужна была шина. Он нашёл две ровные дощечки и чистую ткань, наложил импровизированную шину и туго перебинтовал. Женщина застонала сквозь забытьё, но не проснулась.
Илья приложил ладонь к её лбу. Кожа горела. Высокая температура — так организм отзывался на переохлаждение и шок. Он принёс таз с тёплой водой и начал осторожно обтирать её руки, лицо, шею, согревая постепенно. Резкий перепад мог убить. Он работал молча, сосредоточенно. Его грубые, покрытые шрамами руки двигались с удивительной, почти нежной бережностью.
Примерно через полчаса её дыхание стало глубже, ровнее. В щеках проступил слабый румянец, губы немного порозовели. Илья укрыл её плотнее, подложил под голову подушку и сел рядом на табурет, не отрывая от неё взгляда. Кто она? Откуда? Что привело её одну в зимнюю тайгу? Лицо у неё было красивое, строгое, с волевым подбородком. Тёмные короткие волосы. Лет тридцати пяти, не больше. На безымянном пальце левой руки бледнела полоска — след от недавно снятого обручального кольца. Значит, вдова или разведёнка. Илья покачал головой. Не его дело. Он её спас. Выходит, теперь должен выходить. Как окрепнет — проводит до посёлка, и точка. Никаких привязанностей, никаких чувств. Семь лет он жил по этим правилам и менять их не собирался.
Женщина внезапно застонала громче. Её веки дрогнули и приоткрылись. Глаза были серыми, мутными от боли и непонимания.
— Где… Где я? — прошептала она, и голос её был похож на сухой хруст.
— В безопасности, — спокойно ответил Илья. — Лежите, не двигайтесь. У вас перелом ноги.
Она попыталась приподняться, вскрикнула от боли и снова упала на подушку.
— Волки! — выдохнула она, и в глазах мелькнул ужас. — Я видела волков…
— Видели. Стая прошла рядом, но не тронула вас. Вам повезло.
Она закрыла глаза, дыша тяжело и прерывисто.
— Кто вы? — спросила она слабо.
— Илья. Охотник. Нашёл вас у реки. И спас.
Её губы дрогнули.
— Спасибо… Хотя, может, зря…
— Не умирайте раньше времени, — отрезал он. — Благодарить потом будете.
Он поднялся.
— Отдыхайте. Я принесу воды.
Она снова потеряла сознание. Илья стоял и смотрел на неё: на бледное лицо, на неровное дыхание, на скрытый под одеялом контур сломанной ноги. Кто ты, незнакомка? Зачем судьба принесла тебя именно ко мне?
За окном завывала тайга. Мороз крепчал. Волки были где-то вдалеке, но в избе пылала печь, и две одинокие души — его и её — по воле случая оказались под одной крышей. Он ещё не знал, что найденная у реки раненая странница перевернёт всю его жизнь, что её появление обрушит стены, которые он возводил семь долгих лет, что лёд в его душе начнёт таять. Но всё это откроется позже.
А пока он просто сидел рядом, подбрасывал дрова в печь и следил, чтобы незнакомка дышала. Потому что иногда спасение чужой жизни становится спасением для собственной.
Женщина проснулась глубокой ночью. Илья дремал на стуле у печи, когда услышал её стон. Мгновенно вскочил и подошёл. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами — уже осознанно, с пониманием.
— Я помню, — проговорила она охрипшим голосом. — Вы нашли меня у реки?
— Да.
Он зажёг керосиновую лампу. Мягкий свет заполнил угол комнаты.
— Как себя чувствуете?
— Нога болит… адски. — Она попыталась пошевелить ею, закусила губу. — Сильно сломано?
— Голень. Я наложил шину. Заживёт, но не скоро. Месяца два минимум.
Он налил воды в кружку и протянул. Пейте. Медленно.
Она взяла кружку дрожащими руками, сделала несколько маленьких глотков.
— Меня зовут Анна, — сказала она, возвращая кружку. — Анна Белогова.
— Илья Крестов.
Между ними повисло молчание.
— Что вы делали одна в тайге? — спросил он прямо. — Зимой, в мороз, без проводника.
Анна отвернулась, устремив взгляд в огонь печи.
— Уходила, — тихо ответила она. — От прошлого. От боли. От себя самой.
Илья нахмурился.
— Уходили умирать?
Она горько усмехнулась.
— Нет. Уходила жить. Как бы парадоксально это ни звучало.
Она посмотрела на него.
— Семь лет назад погиб мой муж. Мы были геологами, работали вместе в экспедициях. Оба любили горы, леса, дикие места. Однажды пошли в разведку вдвоём. Он сорвался со скалы. У меня на глазах. Я не смогла его спасти. — Голос её не дрогнул, но руки сжались в кулаки. — С тех пор я не могла вернуться в поле. Каждая экспедиция напоминала о нём. Работала в городе, в институте, за письменным столом. Медленно умирала от тоски. Семь лет, — выдохнула она. — Семь лет я жила как автомат. Работа — дом — работа. Никаких чувств. Никого рядом не могла допустить. Всё в мире казалось тусклым после него.
Илья молчал, слушал.
— А месяц назад врач сказал: «Если не изменишь жизнь — сгоришь. У тебя клиническая депрессия». Сказал — нужна встряска. Нужно вернуться к тому, что ты любила. — Она снова усмехнулась, безрадостно. — Я уволилась, купила билет в самое глухое место, какое нашла на карте. Наняла проводника. Хотела пройти маршрут, который мы с мужем когда-то планировали, но не успели. Хотела закрыть эту главу. Попрощаться.
— Что случилось?
— Проводник оказался пьяницей. На третий день запил, бросил меня на полпути, сказал, что знает короткую дорогу к посёлку. Я пошла сама. Заблудилась. Лёд на реке треснул, нога провалилась меж камней… и сломалась. Вылезти не могла. Думала — всё, конец.
В её глазах блеснули слёзы, но она не заплакала.
— А потом пришли волки. Окружили. И я… знаете, я не боялась. Я подумала: «Ну что ж, значит, так надо. Здесь и закончу, рядом с природой, которую всегда любила».
— Но волки не тронули.
— Нет. Вожак подошёл совсем близко. Долго смотрел на меня. А потом развернулся и увёл стаю. Я не понимаю почему.
— Потому что увидел, что вы уже не жертва, — тихо сказал Илья. — Вы просто лежали, приняв смерть. Хищники чувствуют такое. Им не интересна добыча, которая не борется.
Анна внимательно посмотрела на него.
— Вы много знаете о хищниках.
— Сам был одним, — ответил он.
Она не стала спрашивать, что он имел в виду.
— Спасибо, что спасли, — сказала она просто. — Хотя… не знаю, зачем. Может, мне и правда нужно было остаться там?
Илья резко развернулся к ней.
— Не говорите так. — Его голос прозвучал неожиданно жёстко. — Никогда. Пока дышите — вы живы. Пока живы — в этом есть смысл.
— А у вас он есть? — прямо спросила она. — Смысл?
Он замолчал.
— Не знаю, — честно признался. — Семь лет я тоже бегу от прошлого. Жена изменила, предала. Я ушёл в тайгу. Решил, что больше никому не нужен. Что лучше быть одному. Что так… не больно.
Анна медленно кивнула.
— Значит, мы оба — беглецы.
— Да.
Они смотрели друг на друга. Два незнакомца, связанные случаем и старой, знакомой обоим болью.
— Как долго я пробуду здесь? — спросила Анна.
— Пока нога не начнёт заживать. Недели три, минимум. Потом провожу до посёлка на снегоходе.
— Три недели? — Она закрыла глаза. — Три недели наедине с чужим мужчиной в избушке посреди тайги…
— Если вам неудобно, могу спать в сарае, — сухо предложил он.
— Нет, — она открыла глаза. — Не в этом дело. Просто… семь лет я избегала мужчин. А теперь судьба загоняет меня под одну крышу с незнакомцем.
— Я вас не трону, — твёрдо сказал Илья. — Даю слово.
Анна смотрела на него долго, изучающе.
— Верю, — наконец сказала она. — Не знаю почему, но верю.
Илья кивнул и отвернулся.
— Спите. Вам нужны силы.
Он ушёл к своему углу, лёг на узкую койку за занавеской, но долго не мог сомкнуть глаз. Думал об Анне, о её словах, о том, что семь лет они оба бежали от жизни. И вот теперь их свела вместе метель, замёрзшая река и волки. Что это? Случайность? Или судьба, которая наконец решила вмешаться? Он не знал ответа, но чувствовал — что-то внутри него начинает меняться. Стены, которые он выстраивал семь лет, дали первую, едва заметную трещину. А ведь именно с маленьких трещин начинается обвал.
Дни текли медленно, вязко. Анна лежала, читала книги, которые Илья достал из старого сундука, подолгу смотрела в окно на бескрайний снег, потом, опираясь на сколоченный им из берёзовой ветки костыль, начала хромать до печи и обратно. Илья уходил на охоту, проверял ловушки, таскал дрова, возвращался с добычей — зайцами, куропатками, однажды принёс косулю. Разделывал тушу молча, готовил, кормил её, следил, чтобы она ела. Они почти не разговаривали, но молчание между ними было не пустым. Оно было насыщенным, полным немого присутствия друг друга.
Анна наблюдала за ним. За тем, как он двигается — экономно, точно, без лишних жестов. За тем, как проверяет шину на её ноге — бережно, почти профессионально. За тем, как подолгу смотрит в огонь печи — задумчиво, будто видит в пламени что-то своё, давно забытое.
Илья тоже смотрел на неё, когда думал, что она не замечает. На то, как она читает, сосредоточенно шевеля губами. На то, как ловко, одной рукой, чистит картошку, придерживаясь другой за костыль. На то, как на её лице появляется лёгкая, едва уловимая улыбка, когда он приносит свежее мясо.
На пятый день Анна не выдержала и попросила:
— Научите меня чему-нибудь!
Илья поднял брови.
— Чему?
— Не знаю. Тому, что вы умеете. Чинить ловушки, опознавать следы, коптить мясо… Хоть что-то. Я схожу с ума от безделья.
Он задумался.
— Можете штопать носки. У меня их штук двадцать дырявых.
Она засмеялась впервые за эти дни — звук получился неожиданно светлым, будто пробившийся сквозь тучи лучик.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Руки у вас работают. Сидеть можете? Почему нет?
Анна согласилась. Илья принёс целую гору носков, нитки, иголки. Она устроилась у печи и принялась штопать. Он сидел напротив, плел силки из тонкой проволоки, пальцы двигались быстро и привычно.
— Вы одни здесь живёте? — спросила она, не отрывая глаз от работы. — Совсем одни?
— Да.
— Не страшно?
— Нет. Люди страшнее зверей.
Анна кивнула.
— Согласна. Звери хотя бы честные. Если волк голоден — нападёт, если сыт — пройдёт мимо. А люди…
— А люди предают, когда сытые и довольные, — закончил Илья мрачно.
Она посмотрела на него.
— Жена сильно ранила?
— Убила, — ответил он честно. — Часть меня. Ту, что верила, любила, надеялась.
— Знаю это чувство, — она опустила носок, внимательно разглаживая ткань. — Когда муж погиб, я подумала: «Всё, больше никогда никого не подпущу. Не смогу. Не хочу». И не подпускала — семь лет, ни разу. Мужчины пытались ухаживать, но я даже на свидание не ходила. Просто не могла. Сравнивала всех с ним — и все проигрывали.
Илья молчал, слушал.
— А вы? — спросила Анна. — Были женщины за эти семь лет?
— Нет.
— Ни одной?
— Ни одной.
— Почему?
Он поднял глаза, посмотрел прямо на неё.
— Потому что не хотел снова чувствовать. Чувства делают уязвимым. А я дал себе слово — больше никогда.
Анна кивнула — понимающе, будто прочитала в его душе ту же страницу, что и в своей.
Они продолжили работать молча, но что-то в воздухе изменилось. Между ними протянулась невидимая нить — тонкая, прозрачная, но крепкая.
Вечером Илья приготовил ужин — тушёное мясо с картошкой, чёрный хлеб, чай из таёжных трав. Анна ела медленно, с непривычным удовольствием.
— Вы хорошо готовите, — сказала она.
— Семь лет практики. А до того… до того жена готовила. Я не умел. Здесь научился. От голода умрёшь — быстро освоишь любую науку.
Анна усмехнулась.
— Это правда.
После ужина она, опираясь на костыль, двинулась к своей лавке. Илья подхватил её под локоть.
— Осторожно.
— Спасибо.
Их руки соприкоснулись. Он почувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань рубашки. Она — грубую силу его пальцев, их уверенную твёрдость. На секунду оба замерли, будто остановилось время. Потом Илья резко отпустил её, отступил на шаг.
— Спокойной ночи.
— Спокойной.
Он ушёл за занавеску. Анна легла, укрылась, уставилась в потолок. Что это было? Почему сердце вдруг забилось так быстро, так громко — от простого, мимолётного прикосновения? Семь лет она была мертва внутри. Семь лет ничего не чувствовала. А теперь это тепло в груди, эта дрожь в кончиках пальцев…
«Нет, — думала она, сжимая края одеяла. — Нет, это просто благодарность. Он спас меня — и всё. Ничего больше».
За занавеской Илья лежал с открытыми глазами, тоже думая о её руке в своей. О том, как что-то дрогнуло внутри — впервые за семь долгих лет. «Нет, — твердил он себе. — Это ничего не значит. Просто она — первая женщина за семь лет под одной крышей. Просто одиночество даёт о себе знать». Но он знал, что врёт. Что-то начало оттаивать глубоко внутри, там, где он считал всё давно мёртвым. И это пугало его больше, чем волки, медведи и самые лютые морозы. Потому что чувство — это боль. А он дал себе слово больше не болеть.
На десятый день случилась буря. Не метель — именно буря. Настоящая таёжная ярость. Ветер выл так, что стены избы ходили ходуном. Температура упала до минус сорока пяти. Снег забивал каждую щель. Окна покрылись изнутри толстым слоем льда, будто слепые глаза. Илья подбрасывал дрова в печь каждый час, но холод всё равно пробирался внутрь — сквозь пол, стены, потолок. Анна дрожала под тремя одеялами.
— Холодно, — сказала она, и зубы её стучали.
Илья принёс ещё одно одеяло, укрыл её сверху.
— Потерпите. К утру стихнет.
Но к вечеру стало только хуже. Печь не справлялась. Анна побледнела, губы снова посинели. Илья понял — так она не доживёт до утра. Сломанная нога, ослабленный организм — переохлаждение убьёт её за ночь.
Он принял решение.
— Анна, — сказал он, подойдя к лавке. — Нужно согреваться теплом тела. Иначе не выдержите.
Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Вы хотите… лечь рядом?
— Просто лежать под одеялами. Делиться теплом. Ничего больше. — Голос его был твёрдым, без малейшего намёка на двусмысленность. — Это выживание, Анна. Не стесняйтесь.
Она колебалась секунду, потом кивнула.
Илья осторожно лёг рядом с ней на широкую лавку, укрыл их обоих всеми одеялами, обнял её — не близко, не интимно, а просто прижал к себе, делясь теплом своего тела. Анна задрожала ещё сильнее, но уже не от холода — от близости. От того, что впервые за семь лет она чувствовала мужские руки вокруг себя.
— Расслабьтесь, — сказал Илья тихо. — Я не сделаю ничего плохого.
— Знаю, — прошептала она. — Просто… давно не было. Семь лет, я помню.
Они лежали молча. Буря выла за окном, сотрясая ставни. Печь трещала, отчаянно борясь с холодом. Медленно, постепенно Анна согревалась. Тело Ильи было горячим, крепким, надёжным. Она прижалась ближе — инстинктивно, ища тепло. Илья замер. Он чувствовал каждую линию её тела, запах её волос — что-то лёгкое, женское, давно забытое. Её дыхание на своей шее.
— Илья, — прошептала она.
— Да?
— Спасибо. За то, что не бросили тогда у реки. За то, что лечите. За то, что согреваете сейчас.
— Не за что.
— За что? — она повернулась лицом к нему, смотрела в полутьме, где черты его лица терялись в тенях. — Вы добрый человек. Несмотря на то, что прячетесь за колючками.
Илья усмехнулся горько.
— Я не добрый. Просто не мог пройти мимо.
— Это и есть доброта.
Они смотрели друг на друга — близко. Слишком близко. Анна вдруг коснулась его щеки.
— У вас шрам, — сказала она тихо, проводя подушечкой пальца по тонкой, белесой линии под скулой.
— Медведь. Пять лет назад. Больно было. Очень.
— А сейчас? Сейчас больно?
Она смотрела не на шрам. И Илья понял, что она спрашивает не о ране на лице.
— Да, — ответил он честно. — До сих пор больно. Каждый день. Рана на душе не заживает так быстро, как на теле.
Анна кивнула.
— У меня тоже. Семь лет прошло. А я всё ещё просыпаюсь и тянусь рукой… а его нет. И каждый раз — как впервые.
Они молчали. Буря бушевала, но в этом маленьком коконе из одеял, в тепле друг друга, было тихо и почти безопасно.
— Анна, — сказал Илья вдруг, и голос его прозвучал глухо, с надрывом. — Вы чувствуете? То, что я чувствую между нами… это не просто тепло тел.
Она замерла. Сердце её забилось так, будто хотело вырваться из груди.
— Чувствую, — призналась она шёпотом. — И боюсь этого. Не хочу. Не готова.
— Я тоже.
Илья прижал её крепче, будто защищая от собственных слов.
— Но это есть. И я не знаю, что с этим делать.
Анна зарылась лицом ему в грудь.
— Давайте просто… будем здесь. Сейчас. Не думая о завтра. Не вспоминая вчера. Просто будем.
— Просто будем, — согласился он.
Они заснули в объятиях друг друга. Впервые за семь лет каждый из них не чувствовал себя одиноким.
Утром буря стихла. Илья проснулся первым. Анна спала на его руке, дыша ровно и спокойно. Лицо её было умиротворённым, без обычной напряжённой складки между бровями. Он смотрел на неё долго — и с холодным ужасом понял: он привязался. За десять дней к этой женщине со сломанной ногой и разбитым сердцем он привязался, нарушив собственное слово, данное семь лет назад. Никогда больше. Никаких чувств. Никакой боли. А теперь он смотрел на спящую женщину и думал о том, что будет, когда она уйдёт. И от этой мысли сжималось горло.
Анна открыла глаза, встретилась с его взглядом.
— Доброе утро, — прошептала она.
— Доброе. Буря прошла.
— Да.
Она осторожно отстранилась, села, поправила одеяло, не глядя на него.
— Спасибо, что… согрели.
— Не за что.
Неловкость повисла между ними, густая и ощутимая. Оба понимали: что-то изменилось этой ночью. Что-то важное, невозвратное.
Илья встал, пошёл к печи, чтобы подбросить дров. Анна смотрела ему в спину — широкую, сгорбленную под тяжестью невысказанного.
— Илья, — позвала она.
Он обернулся.
— Мне страшно, — призналась она, глядя прямо на него. — Страшно того, что я начинаю чувствовать. Не хочу снова болеть.
Он подошёл, опустился на колено рядом с лавкой, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Тогда скажите прямо. Скажите, что хотите, чтобы я держался на расстоянии. Чтобы не приближался. Я сделаю так, как вы скажете.
Анна посмотрела на него — на его серые, усталые глаза. На шрам под скулой. На сильные, грубые руки, которые вчера держали её так бережно.
— Не знаю, — прошептала она. — Голова говорит: «Беги!» А сердце… сердце молчало семь лет. А теперь вдруг бьётся так, что больно.
Илья взял её руку в свою. Его ладонь была тёплой и шершавой.
— У меня — так же, — признался он. — Думал, что мёртв внутри. А теперь, оказывается, просто спал. И вы разбудили.
Слёзы выступили на глазах Анны, повисли на ресницах.
— Что нам делать?
— Не знаю.
Он поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев — осторожно, почти благоговейно.
— Но думаю, что бежать от этого… уже поздно. Для нас обоих.
Анна кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Они так и сидели — он на коленях рядом с лавкой, она укутанная в одеяло. Их руки были сплетены. Молчание между ними было полным — не пустым, а полным невысказанных слов, обещаний и страхов.
За окном тайга искрилась на солнце после бури. Снег лежал нетронутый, ослепительно белый, чистый лист. Но внутри избы тихо, медленно, болезненно — но неизбежно — рождалось что-то новое. Двое раненых людей, семь лет бежавших от жизни, вдруг обнаружили, что останавливаться — не так страшно, как казалось. Что в чьём-то взгляде можно найти причал. А в чьём-то прикосновении — начало оттепели.
Рядом есть кто-то, такой же раненный, такой же напуганный, такой же одинокий. Прошла ещё неделя. Нога Анны начала заживать. Она уже могла ходить с костылём увереннее, даже помогала Илье по хозяйству: чистила рыбу, месила тесто для хлеба, штопала, стирала. Они стали ближе — не физически, Илья держал дистанцию, не желая давить, — но эмоционально. Делились историями, смеялись, спорили о прочитанных книгах, позволяли себе мечтать вслух.
Однажды вечером Анна сидела у окна, глядя на багровый закат, разливавшийся над тайгой. Илья подошёл, сел рядом.
— О чём думаете? — спросил он.
— О том, что скоро мне уже можно будет идти, — ответила она тихо, не отрываясь от стекла. — Ещё неделя-две, и нога окрепнет достаточно.
Илья сжал кулаки, но голос его прозвучал ровно.
— И вы уйдёте.
— Должна. У меня там жизнь. Квартира, документы, вещи…
— Жизнь, — повторил он с горькой иронией. — Та, от которой вы бежали.
Анна повернулась к нему.
— Та, которую нужно изменить. Вы правы. Я не могу вечно бежать. Нужно вернуться. Закрыть старое, чтобы начать новое.
— А я? — спросил он, резко, не сдержавшись. — Что я? Просто эпизод? Человек, который подобрал, вылечил — и всё?
Анна встала и, хромая, подошла к нему вплотную. Она взяла его лицо в свои ладони.
— Ты — человек, который вернул меня к жизни, — сказала она твёрдо, глядя прямо в его глаза. — Который показал мне, что сердце ещё может биться. Что я ещё могу чувствовать. Ты не эпизод, Илья. Ты — переломный момент.
— Тогда останься, — его голос сорвался на хрип. — Не уходи. Останься здесь. Со мной.
Слёзы потекли по её щекам, но она не отпускала его лицо.
— Не могу. Не сейчас. Мне нужно вернуться, чтобы закрыть ту жизнь правильно. Уволиться официально. Продать квартиру. Попрощаться с могилой мужа… по-настоящему попрощаться, не убегая. — Она гладила его щёки дрожащими пальцами. — Но я вернусь. Обещаю. Если ты подождёшь.
Илья схватил её руки, прижал их к своей груди.
— Сколько?
— Два месяца. Может, три. Нужно всё уладить.
— Это долго.
— Знаю. Но нужно сделать правильно. Иначе я не смогу начать здесь с чистого листа.
Илья притянул её к себе, обнял так крепко, будто хотел вжать в себя навсегда.
— Я буду ждать, — сказал он в её волосы. — Буду ждать, даже если это будет год. Просто… вернись.
Анна обняла его в ответ, уткнувшись лицом в его плечо.
— Вернусь. Клянусь.
Они стояли так долго, держась друг за друга, будто боялись, что любое ослабление объятий станет прощанием. Потом Илья отстранился, посмотрел ей в глаза — пристально, без утайки.
— Я хочу кое-что сказать. Должен сказать, пока не поздно.
— Говори.
Он взял её руки в свои, его большие ладони полностью скрыли её пальцы.
— Я влюбился в тебя, Анна. Не знаю, когда точно. Может, когда увидел, как ты штопаешь носки, закусив губу от усердия. Может, когда ты засмеялась в первый раз — так светло и неожиданно. А может… ещё тогда у реки, когда поднял тебя на руки и понял, что не могу оставить умирать. — Голос его дрожал, но он не отводил взгляда. — Семь лет я был мёртв. А ты оживила меня. И я боюсь, что если ты уйдёшь и не вернёшься… я снова умру. Окончательно.
Анна плакала открыто, слёзы катились ручьями, но она не пыталась их смахнуть.
— Я тоже влюбилась, — призналась она сквозь рыдания. — Думала, что никогда больше не смогу. Что моё сердце умерло с мужем. Но ты показал, что можно любить снова. По-другому. Но любить. И я хочу попробовать. Хочу вернуться к тебе. Хочу построить здесь жизнь. С тобой.
Илья поцеловал её. Это был первый настоящий поцелуй — медленный, глубокий, полный семилетнего голода по близости, по теплу, по любви. Анна отвечала, прижимаясь к нему всем телом, забывая о больной ноге, о прошлом, обо всём, кроме этого мгновения. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба дышали тяжело, будто пробежали долгую дистанцию.
— Я буду ждать, — повторил Илья, прижимая её лоб к своим губам. — Каждый день буду стоять у этого окна, пока не увижу тебя, идущую по тропе.
— Увидишь, — пообещала она, целуя его в уголок рта. — Обязательно увидишь.
Той ночью они снова легли вместе. Не из-за холода. Просто чтобы быть рядом, держать друг друга, запоминать это тепло, этот запах, это дыхание. Они почти не спали до рассвета, просто лежали в тишине, сплетя пальцы, слушая, как бьются их сердца — уже не в одиночку, а в унисон.
Утром Илья отвёз Анну в посёлок на снегоходе. Проводил до автобусной остановки, стоял, держа её за руки, не в силах отпустить.
— Два месяца, — сказала она, глядя ему в глаза. — Максимум три. Я вернусь.
— Я буду здесь, — ответил он просто.
Автобус подъехал, выпустив клуб выхлопного пара в морозный воздух. Анна поцеловала его в последний раз — долго, отчаянно, как будто хотела оставить частицу своей души на его губах. Потом, хромая, поднялась по ступенькам, села у окна и не отрывала от него взгляда, пока автобус не тронулся. Илья стоял посреди заснеженной площади, провожая взглядом удаляющееся пятно, пока оно не исчезло за поворотом, поглощённое тайгой.
Потом вернулся в избу. Пустую, тихую, холодную без неё. Се́л у печи, уставился в огонь. И впервые за семь лет — не зная, кому адресована его мольба, — мысленно взмолился: только бы вернулась. Потому что терять второй раз он не переживёт.
Прошло два месяца и двенадцать дней. Илья считал каждый. Вычёркивал даты в самодельном календаре карандашом. Каждое утро просыпался с надеждой, каждый вечер ложился с тихой, ноющей болью под рёбрами. Она не писала — связи в тайге не было. Не звонила — телефона у него не имелось. Он просто ждал. И верил. Потому что она обещала.
Он ходил на охоту, но без прежней сосредоточенности. Готовил, но не чувствовал вкуса. Читал её книги — те, что она оставила. Спал на той лавке, где она лежала, вдыхая с подушки едва уловимые остатки её запаха. Соседи из посёлка начали поглядывать с беспокойством. Шептались, что Илья стал «странным». Что подолгу стоит на краю леса, глядя на дорогу.
— Ждёшь кого? — спросил как-то старый охотник, заехавший обменять патроны.
— Жду, — ответил Илья просто.
— А если не придёт?
— Придёт.
На семьдесят третий день, ранним утром, когда снег уже начал подтаивать и в воздухе витал едва уловимый, но неотвратимый запах весны, Илья, как обычно, вышел на крыльцо с кружкой чая. И замер.
По тропе от посёлка шла женщина. Медленно, осторожно, опираясь на палку, с рюкзаком за плечами. В знакомой тёмной куртке. Анна.
Кружка выпала из его рук, разбилась о ступеньки с хрустальным звоном. Он не помнил, как сбежал с крыльца и бросился вперёд. Он просто бежал по тропе, не чувствуя под ногами земли. Она увидела его, остановилась, и на её лице расцвела улыбка — широкая, счастливая, омытая слезами.
Они столкнулись на середине тропы. Илья схватил её в охапку, поднял, закружил, не обращая внимания на её смех и испуганное: «Осторожно, нога ещё болит!»
— Ты вернулась, — повторял он как заклинание, как молитву. — Ты вернулась. Вернулась.
— Вернулась, — сквозь смех и слёзы говорила она, обвивая его шею руками. — Обещала же, дурак мой таёжный. Думал, я не вернусь?
— Боялся. Каждый день боялся.
Он опустил её на землю, но не отпускал, смотрел, не веря, что это не мираж, не сон.
— Ты здесь. По-настоящему.
— По-настоящему. И навсегда. — Она снова взяла его лицо в ладони. — Уволилась. Продала квартиру. Попрощалась с прошлом. Я свободна, Илья. Свободна начать новую жизнь. Здесь. С тобой.
Илья зарылся лицом в её волосы, обнял так крепко, что она охнула.
— Больше никуда не уходи.
— Никуда. Не выдержу. — Она обняла его в ответ. — Это мой дом теперь. Ты — мой дом.
Они стояли посреди тропы, обнявшись, пока весеннее солнце не поднялось выше и не растопило иней на их одежде. Потом Илья взял её рюкзак, обнял за плечи и повёл к избе.
— Много изменилось? — спросила Анна.
— Пристроил вторую комнату. Для тебя. Если захочешь отдельно спать.
Она засмеялась.
— Не захочу.
— Поставил новую печь. Большую. Сколотил стол. Широкий… для двоих.
— Для нас, — поправила она.
— Для нас, — согласился он.
Они вошли в избу. Анна осмотрелась. Всё было чисто, аккуратно, даже нарядно. На столе в стеклянной банке стояли первые подснежники — хрупкие, белые.
— Ты собирал цветы? — прошептала она, касаясь лепестков.
— Ждал тебя, — просто сказал Илья. — Каждый день готовился, как будто ты уже здесь.
Анна обняла его сзади, прижалась щекой к его спине.
— Теперь я здесь. Правда здесь.
Илья повернулся, снова поднял её на руки.
— Тогда позволь мне внести тебя через порог. Правильно.
— Как жену? Я ведь ещё не жена.
— Будешь. Как только священник приедет в посёлок. Я уже договорился.
Анна засмеялась сквозь слёзы.
— Договорился? Не спросив?
— Спрашиваю сейчас. Анна Белова, выходи за меня. Будь моей женой. Живи со мной в этой тайге. Рожай мне детей. Старей рядом. И… умри после меня, чтобы мне не было одиноко.
Она плакала, но кивала, не в силах вымолвить ни слова. Потом нашла силы:
— Да. Да, да, да. Тысячу раз — да.
Он поцеловал её — долго, нежно, обещая этим поцелуем всю свою оставшуюся жизнь. Потом внёс в дом. Их дом.
Они начали новую жизнь в тот весенний день. Илья научил Анну охотиться, ставить ловушки, читать следы на земле и на небе. Она научила его смеяться без оглядки, мечтать вслух и верить в завтрашний день. Они поженились через месяц. Маленькая свадьба в посёлке, всего десять гостей, но счастливая до слёз. Анна забеременела к осени. Родила дочь следующей весной. Назвали Надеждой. Илья построил большой дом с тремя комнатами и широкой, солнечной верандой. Анна разбила огород, развела кур. Они жили — по-настоящему жили. Не убегая, не прячась, а встречая каждый новый день вместе.
Прошло ещё семь лет. У них было уже трое детей, шумное хозяйство и счастье, которое не нуждалось в лишних словах. Иногда вечерами, когда дети затихали, они сидели на веранде, смотрели на просыпающуюся тайгу, слушали её дыхание.
— Помнишь тот день? — спрашивала Анна, положив голову ему на плечо. — Когда ты нашёл меня у реки?
— Помню каждую секунду, — отвечал Илья, обнимая её за талию. — Лучший день моей жизни.
— Ты спас меня.
— Нет. Ты спасла меня. Я был мёртв, а ты оживила.
Анна прижималась к нему, чувствуя под щекой стук его сердца — верного, сильного, её.
— Мы спасли друг друга.
И это была правда. Два раненых человека, семь лет бежавших от жизни, встретились у замёрзшей реки. И нашли в глухой тайге то, что потеряли в мире людей: дом, любовь и самих себя. Целых и невредимых, несмотря на все сломанные кости и разбитые сердца.
#проза, #история, #рассказ, #текст, #литература, #авторскийтекст, #историялюбви, #жизненнаяистория,