Пустой дом встретил её гулким эхом. Кастрюли и сковородки сияли ненужной чистотой. Тихо побрёл её взгляд по знакомым стенам, а сердце, не слушаясь разума, вело её к дому свекрови.
Окна горели, как на праздник. Из распахнутой форточки лилась бравурная музыка радиолы и звенел весёлый гомон. Что-то екнуло внутри. Ксения, подобрав подол, запрыгнула на старую завалинку, чтобы одним глазком заглянуть в светящийся прямоугольник. Окно было завешено, но уголок занавески оттянулся. Прильнув лбом к холодному стеклу, она чуть не рухнула вниз.
За столом сидела свекровь. А рядом с её Иваном, небрежно положив руку на спинку дивана за его спиной, — худая, длинноносая женщина в очках, похожая на учительницу. И смотрела она на него таким влюблённым, таким беззастенчивым взглядом...
Ксения спрыгнула в темноту, не помня себя. Земля, когда-то взятая из-под пятки для девичьего гадания, навсегда ушла у неё из-под ног. В ушах звенело от музыки и яростного стука собственного сердца. Рука сама нащупала на земле холодный камень. И прежде чем осознать, что она делает, он уже летел в ненавистное окно. А потом в её руках оказалась лопата. Удары сыпались на стёкла одно за другим, звон бьющегося стекла, визг, крики и лай собак заглушили наконец ту проклятую весёлую пластинку.
Спрятавшись за соседским сараем, она видела, как пулей вылетела на крыльцо свекровь, а следом — Иван. Он сделал шаг в темноту, но мать шепнула ему что-то, схватив за рукав. «Жена твоя.. . Блаженная...» — донеслось до Ксении. Эти слова словно пригвоздили его к месту. Он развернулся и скрылся в доме.
А Ксения, никогда не позволявшая себе слабости, не умевшая плакать и жалеть себя, закусив кулак, издала такой протяжный, леденящий душу вой, что все окрестные псы подхватили его, словно оплакивая раненую волчицу. Она побрела прочь, чувствуя себя побитой собакой.
Ночью начались преждевременные роды. К утру на свет появился семимесячный сын.
В палате, выкрашенной до половины в унылую голубую краску, лежали восемь рожениц. Ксения, самая молодая, отвернулась к стене и молчала, не слыша праздной болтовни соседок. И вдруг — сквозь открытую форточку, прямо в душу, врезались знакомые, до боли в сердце, переборы баяна. Собрав всю волю, она медленно сползла с койки и, придерживая низ живота, подошла к окну.
Мимо больницы шёл её муж. Отец рождённого в муках сына. Шёл, играя на баяне, подхваченный под руки двумя разряженными девками, в окружении шумной компании. Они направлялись на маёвку, праздновать Первомай на природе.
Слёз не было. Не было даже обиды — её захлестнула такая черная, всепоглощающая ненависть к человеку, которого она так безумно любила.
— Никогда! — громко, на всю палату, крикнула она, прижав ладонь к стеклу. — Никогда не прощу!
Женщины ринулись к окну, молча проводили взглядом весёлую процессию, а потом обернулись к Ксении. «Это мой муж. С баяном и девками лёгкого поведения на гулянку идёт», — безжизненно произнесла она. С высоты своего опыта роженицы принялись её утешать: жизнь длинная, всё бывает, семью беречь надо.
— Не прощу, — монотонно, как молитву, повторяла Ксения. — Никогда.
Иван в больницу так и не пришёл. Навестила свекровь, принесла топлёного маргарина и несколько вареных яиц. И тут же по станице пустила радость , что внук — красавец, весь в неё да в её Ваню.
Из роддома Ксению с сыном забирала мать, школьницы-сестрёнки и брат.
Через месяц свекровь пришла с повинной, просила за сына, умоляла простить и вернуться. Когда за прощением явился и сам Иван, Ксения была твёрда, как гранит, ни что не дрогнуло в ней от его мольбы, и его оправдания. Через неделю Ксения подала на развод.
Жизнь вернулась в колею, но это была уже другая жизнь. Она так же жила у матери, как в детстве, только теперь этот бесконечный домашний обоз потяжелел на один маленький, требовательный ротик. Сынишку устроили в ясли, а сама Ксения вышла на прежнюю работу...
(продолжение следует)