Чтобы спасти своё будущее, мне пришлось спуститься в ад собственного детства, которое я не помнил
Дождливый вечер был не обычным промозглым осенним депрессняком, а каким-то колючим, игольчатым. Он стучал по крышам машин, по асфальту, по пластиковому козырьку подъезда, из которого вышел Вася Петров. Он задержал дыхание на секунду, втянул прохладный, влажный воздух, полный запахов мокрого асфальта, городской пыли и… свободы. Проект сдан. «Гвоздь» квартала, как сказал начальник, крупный клиент доволен. Премия будет жирной. Ему двадцать восемь, у него есть неплохая квартира в ипотеку, которую он уверенно тянет, карьера в перспективной IT-компании идёт вверх, и даже личная жизнь, после недавнего, относительно мирного расставания с Катей, не казалась концом света. Скорее, передышкой. Всё было чётко, логично, предсказуемо. Как хорошо отлаженный код.
Он достал наушники, сунул руки в карманы куртки и зашагал по почти пустынной улице к метро. Было около одиннадцати. Фонари растягивали длинные, дрожащие тени. Он любил этот час в своём районе — деловая суета спадала, оставались только свои, местные, да такие же, как он, «перерабы».
Именно поэтому он заметил её не сразу. Вернее, заметил как часть пейзажа — тёмную фигуру в широкой юбке и платке, прижавшуюся к стене у входа в круглосуточный магазин. «Цыганка», — мелькнуло в голове безразлично. Он уже приготовился к стандартной попытке «погадать, красивый», к вежливому, но твёрдому «нет, спасибо», как она вдруг отделилась от стены и сделала несколько шагов ему навстречу. Не навязчиво, а как-то… вышла на его траекторию.
— Паренёк, — голос у неё был низким, хрипловатым, не таким зазывным, как ожидалось. — Дай руку. Один разок. Увидишь дорогу.
Он уже собрался покачать головой и пройти мимо, но в этот момент из-за туч выскользнул бледный лунный свет, и их взгляды встретились. Он увидел не привычную хитрющую или заискивающую цыганскую рожу, а лицо. Измождённое, с глубокими морщинами у губ и крупным, горбатым носом. И глаза. Тёмные, почти чёрные, как две бездонные колодцы.
И в этих глазах что-то произошло.
Вася увидел, как зрачки женщины резко расширились, вобрав в себя весь тусклый свет улицы. Как её лицо, секунду назад нейтральное, исказилось гримасой чистейшего, первобытного ужаса. Она резко дёрнула головой назад, будто её ударили. Губы беззвучно зашевелились. Потом она крест-накрест перекрестилась — быстрым, искореженным жестом — и прошептала что-то на незнакомом, гортанном языке. В её шёпоте слышалась мольба и отвращение.
Он замер, ошеломлённый. «Что, я так страшно выгляжу?» — мелькнула дурацкая мысль. Он был в обычной тёмной куртке, джинсах, день не брился, но чтобы до такой паники…
Женщина развернулась и почти побежала. Не пошла быстрым шагом, а именно побежала, подхватывая полы длинной юбки, спотыкаясь на неровной плитке. Её тень металась по стенам, как у затравленного зверя.
Инстинкт сработал быстрее разума. Необъяснимое чувство, острый, как игла, укол тревоги в самое нутро. Он не думал, его ноги сами понеслись за ней.
— Эй! Стой!
Его оклик, казалось, лишь придал ей скорости. Она юркнула в первый же тёмный переулок, ведущий к задворкам гаражей. Вася, спортивный, привыкший к бегу, нагнал её легко, схватив за рукав потрёпанной кофты уже в глубине аллеи, где пахло затхлой водой и гниющими листьями.
— Отпусти! — её крик был пронзительным, полным настоящего страха. Она вырывалась, её глаза в темноте казались огромными, белыми от ужаса. — Отпусти меня, парень, ради всего святого!
— Я не хочу тебе ничего плохого! — стараясь звучать спокойно, сказал Вася, но его собственное сердце колотилось где-то в горле. — Что с тобой? Что ты увидела?
— Ничего! Я ничего не видела! — она замотала головой, пытаясь отвернуться, чтобы не смотреть на него. — Я не буду тебе гадать! Не заставляй! Отпусти!
— Почему? — его голос стал жёстче. Он не отпускал рукав. — Почему ты так испугалась? Скажи.
Она замолчала, тяжело дыша. Потом медленно, будто против своей воли, повернула к нему лицо. В её взгляде теперь был не только страх, но и какая-то бесконечная, леденящая жалость. Она посмотрела на него так, как смотрят на смертельно больного, на обречённого.
— Твоё прошлое… — прошептала она, и каждый звук давался ей с мукой. — Оно… чёрное. Полное тьмы. Я не хочу в него заглядывать. Не заставляй меня видеть это.
У Васи похолодели пальцы, сжимающие ткань её кофты.
— Какое прошлое? Что ты знаешь?
— Я ничего не знаю! Я вижу! — она зажмурилась. — И твоё будущее… оно… оно хуже. Оно чёрнее, чем прошлое. Там… там только кровь. И пламя. Только кровь и пламя. Отпусти. Пожалуйста. Иди. Забудь, что видишь меня.
Слова повисли в сыром, холодном воздухе. Не предсказание богатства или любви, не расплывчатая цыганская трепотня. Конкретные, чудовищные образы. Прошлое — чёрное. Будущее — кровь и пламя.
Он разжал пальцы. Женщина вырвалась, отпрыгнула на шаг, ещё раз окинула его этим жалобно-ужасным взглядом и бросилась бежать, растворившись в темноте переулка. На этот раз он не стал преследовать.
Вася стоял один посреди аллеи, слушая, как его собственное дыхание сбивается. Дождь снова усилился, мелкие капли стекали за воротник, но он не чувствовал холода. Внутри всё застыло. «Чёрное прошлое». У него? У Василия Петрова, примерного мальчика из хорошей семьи, отличника, а затем и успешного менеджера? Какое у него может быть «чёрное прошлое»? Пьяная драга в институте? Ссора с Катей? Это смешно.
И тогда, как холодная змея, выползло из самого тёмного угла памяти то, о чём он почти не думал. О чём ему было неловко и даже стыдно вспоминать. Его детство до двенадцати лет было… пустым. Вернее, не пустым. Были отрывочные картинки: зелёный диван в старой квартире, вкус какой-то конкретной конфеты, лицо первой учительницы. Но не было цельной ленты. Не было истории. Память словно начиналась с резкого, яркого кадра: они с родителями въезжают в новую квартиру в большом городе. Ему двенадцать. Всё, что было до — смутный туман, сквозь который иногда пробиваются вспышки, чаще — неприятные: ощущение падения, резкий звук сирены, запах лекарств. Родители всегда отмахивались: «Ты сильно болел в детстве, Васек. Температура под сорок, несколько дней. Врачи говорили, могла пострадать память. Нечего копаться».
Он никогда не копался. Зачем? У него была хорошая, нормальная жизнь. Болезнь — неприятный эпизод, не более.
Но сейчас, под ледяным дождём, с эхом слов «чёрное прошлое» в ушах, эта версия показалась хлипкой, картонной. Слишком удобной. Слишком… чистой.
Он медленно побрёл к дому, уже не замечая ни дождя, ни прохожих. В голове стучало: «Кровь и пламя. Кровь и пламя». Это было уже про будущее. Цыганка не сказала «возможно» или «остерегайся». Она сказала «там ТОЛЬКО кровь и пламя». Как приговор.
Дома он запер дверь на все замки, чего никогда не делал, и включил свет во всех комнатах. Квартира, обычно уютная, внезапно показалась ему полной теней. Он налил коньяку, выпил залпом, пытаясь прогнать холод и дрожь в руках. Не помогло.
Он сел за компьютер, бесцельно листая ленту соцсетей, но буквы расплывались. Вместо них перед глазами стояло испуганное лицо цыганки. И её глаза. Глаза, которые УВИДЕЛИ что-то.
Пролистывая случайные фотографии, он наткнулся на снимок старого деревянного дома, выложенный кем-то из друзей-путешественников. Дом был покосившимся, резные наличники облупились. И вдруг, резко и ясно, Вася почувствовал приступ тошноты. Его сердце забилось чаще, в висках застучало. Он закрыл глаза, и перед ним всплыл не образ, а ощущение: запах старого дерева, пыли и… гари? Смутный силуэт такого же дома, но в его памяти он был не покосившимся, а… горящим? Нет, не сам дом. Окно. Одно окно, ярко-оранжевое, рвущееся тьмой.
Он резко откинулся на спинку кресла, открыл глаза. Фотография на экране была безобидной. Но паника, настоящая, животная паника, уже сидела в нём клубком.
«Кошелёк забыл в такси, Вась? Или с проектом что?» — пошутил на следующий день коллега, заметив его рассеянность и тёмные круги под глазами. Вася отмахнулся. Он целый день ловил себя на том, что вздрагивает от резких звуков, особенно — от звука сирены скорой за окном. Запах жареного из столовой почему-то вызвал стойкое отвращение.
А вечером случилось первое.
Он шёл по тротуару, погружённый в свои мысли, и почти не обратил внимания на шум ремонтных работ на фасаде соседнего здания. Рабочие что-то делали на строительных лесах на уровне третьего этажа. Внезапно раздался грохот, крик, и что-то большое, тёмное и тяжёлое (оказалось позже, брус обшивки) сорвалось вниз. Вася шёл, уткнувшись в телефон. Крики и звук падения заставили его инстинктивно поднять голову и… отпрыгнуть назад. Он не видел, что падает. Он просто рванулся в сторону, будто его кто-то толкнул в плечо.
Брус врезался в тротуар в полуметре от того места, где он только что стоял, разбив плитку в крошево. Пыль, осколки, крики рабочих. Вася стоял, прислонившись к стене, и не мог отдышаться. В ушах звенело. Он смотрел на вмятин в асфальте и думал не о том, как ему повезло. Он думал о том, КАК он отпрыгнул. Не по своей воле. Будто какая-то невидимая рука, холодная и сильная, рванула его за шиворот прочь от гибели.
«Несчастный случай», — сказали потом рабочие, извиняясь. «Везение», — сказали коллеги, когда он рассказал. Но Вася не верил ни в то, ни в другое.
Это был знак. Первый знак из той череды «крови и пламени», о которой говорила цыганка.
В ту ночь ему впервые за много лет приснился не просто смутный кошмар, а ясный, повторяющийся образ: то самое окно. Горящее окно в тёмном фасаде дома. И из окна доносится не крик о помощи, а что-то другое. Звук… плача? Или смеха? Он не мог разобрать. Но знал, что должен туда заглянуть. И знал, что боится это сделать до тошноты, до леденящего душу ужаса.
Проснулся он в холодном поту, с одним чётким, не рациональным, а инстинктивным решением. Он больше не мог игнорировать это. «Чёрное прошлое» было не метафорой. Оно было реальным. И оно, как проклятие, тянулось за ним, влияя на настоящее. А если прошлое было чёрным, то будущее… Вася посмотрел на свои руки в свете уличного фонаря из окна. Они не дрожали. Внутри бушевала буря, но снаружи он был спокоен.
«Хорошо, — подумал он, глядя в тёмное стекло, где отражалось его собственное бледное, незнакомое лицо. — Раз моё прошлое — чёрная дыра, значит, кто-то специально её выкопал. И засыпал. Пора начать раскопки. И узнать, что же там, на дне, такое, что заставляет цыганок креститься и бежать. И что обещает мне в будущем только кровь и пламя».
Он не знал тогда, что первые же удары лопатой обернутся обвалом, который погребёт под собой всё, что он знал о себе, о своей семье, о мире. И что пламя будущего уже начал раздувать он сам, просто задав этот вопрос
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить