Вот твой билет, вот твой вагон,
Всё в лучшем виде одному тебе дано.
В цветном раю увидеть сон,
Трехвековое, непрерывное кино.
Всё позади, уже сняты
Все отпечатки, контрабанды не берем.
Как херувим стерилен ты,
А класс второй — не высший класс, зато с бельем.
Владимир Высоцкий, «Баллада об уходе в рай»
Начало истории
(как всё начиналось вы можете узнать по ссылке выше)
Алексей вышел из вагона-ресторана, оставив позади запах дорогого табака и электрический страх. Ему нужно было выдохнуть. Гул в ушах стоял невыносимый — смесь грохота колес и собственных мыслей, которые метались, как испуганные птицы.
Он прошел через тамбур, где, казалось, температура падала до абсолютного нуля, и толкнул тяжелую дверь следующего вагона.
Здесь всё было иначе.
Если предыдущие вагоны напоминали музейные залы или декорации к историческим фильмам, то этот вагон дышал чем-то до боли родным, почти домашним. Ковровая дорожка была потертой, но уютной. В воздухе висел сизый, густой дым, но пах он не химией, а дешевыми папиросами «Беломор» и чем-то сладковатым, вроде портвейна. Сквозь шум поезда пробивался звук гитарного перебора — надрывного, хриплого, с характерным дребезжанием семи струн.
Алексей замедлил шаг. Сердце, только что готовое выпрыгнуть от страха, теперь забилось в странном предвкушении. Он знал этот ритм. Каждый русский человек старше сорока знал этот ритм на генетическом уровне.
Дверь одного из купе была распахнута настежь. Внутри было накурено так, что хоть топор вешай. На столике, застеленном газетой «Правда» (дата была оторвана), стояла бутылка водки, граненые стаканы, нарезанное яблоко и черный хлеб.
Вокруг столика сидели трое.
Первый, с взъерошенными золотистыми волосами и расстегнутым воротом рубахи, подпирал голову рукой, глядя в темное окно с такой вселенской тоской, что у Алексея защемило в груди.
Второй, одетый во всё черное, сидел, закинув ногу на ногу, и молча курил, стряхивая пепел в консервную банку. Его лицо, с характерным восточным разрезом глаз, было непроницаемым, как маска самурая.
А третий… Третий сидел с гитарой. На шее вздувались жилы, рот был искривлен в полуулыбке-полуоскале. Он был в джинсах и кожаной куртке.
Гитарист резко ударил по струнам, оборвав аккорд, и поднял глаза на Алексея. Взгляд у него был цепкий, колючий, но в то же время невероятно усталый.
— Опа, — прохрипел он знакомым до дрожи голосом. — А вот и свежая кровь. Заходи, раз пришел. Чего в проходе мёрзнуть? У нас тут, брат, тепло. Душевно. Компания собралась что надо!
Алексей, не веря своим глазам, шагнул внутрь и опустился на край нижней полки.
— Владимир Семенович? — выдохнул он. — Сергей Александрович? Виктор? Это же невозможно!
Есенин (а это был именно он) медленно повернул голову. Его голубые глаза были мутными, словно подернутые ряской деревенского пруда.
— Узнают, — тихо, нараспев произнес он. — Помнят. Значит, не всё ещё сожгли, не всё продали за заморские фантики. Говорил я отцу, что меня и через 100 лет читать будут. Не прогадал я со своими стихами!
— Ты, парень, не тушуйся, — Владимир Высоцкий отложил гитару и плеснул в пустой стакан водки. — Тут чинов нет. Тут мы все — пассажиры транзитные. Только вот транзит этот затянулся. Куда везут, не знаем, но угощают по-царски. Принесут всё, что пожелаешь.
Цой молчал, лишь чуть кивнул в знак приветствия.
— Откуда будешь? — спросил Высоцкий, пристально глядя на Алексея. — В смысле, из какого «прекрасного далека»?
— Из 2025 года, — ответил Алексей.
В купе повисла тишина. Даже перестук колес, казалось, стал тише. Троица переглянулась. Они были явно удивлены такой дате.
— Двадцать пятый… — протянул Цой. Его голос был низким и спокойным. — Последний, кто к нам заходил, был из девяносто седьмого. Мужик какой-то, в малиновом пиджаке. Всё кричал, что его «заказали», и просил мобильник позвонить. А потом пропал. Мы уж думали, Россия кончилась. Или людей не осталось. Вот и гадаем, что дальше. Расскажешь нам?
Есенин горел от нетерпения общаться. Ему хотелось знать всё, что происходит на «той стороне».
— Тридцать лет… — Есенин провел рукой по волосам. — Скажи мне, друг милый… Как там она? Русь... Всё так же в кабаках и на паперти? Или построили тот рай, о котором большевики грезили, да так и не сдюжили? Можешь не говорить. Знаю я, что прос... Да и не вышло бы ничего у большевиков и капиталистов, а знаешь почему?
Алексей покачал головой.
— А потому что они все не люди, а машины бездушные. Одна власть, капитал и кумовство у них на уме. Не было ещё в мире такой прекрасной страны как России, но и не было нигде таких стран, где гениев бы так безжалостно уничтожали. Вавилова голодом заморили, а он великий биолог был - всю страну понял как накормить! А всё из-за зависти к таланту. Рубят с плеча, а потом оправдываются! И сейчас я уверен также, одни приспособленцы у кормушки от науки и культуры. Тфу...
Алексей не знал, что ответить. Как объяснить им — гениям, пророкам своих эпох — что такое 2025 год?
— Всё сложно, — начал он, подбирая слова. — Рая мы не построили. Но и ад не наступил, хотя иногда казалось, что мы на грани. Страна стоит. Крепко стоит. Россию душили и душат, вы правы Сергей Александрович, более того враги её внутри, а не внешне как нам говорят.
Есенин голосисто засмеялся.
— Так и при мне также говорили. Ну ё-маё... Ничего за 100 лет не поменялось. А люди, чай, поди, всё также власти боятся и новому царю оды поют...
Высоцкий закурил сигарету.
— Стоит — это хорошо, — кивнул Высоцкий. — Власть у нас ругать каждый может. На то она и власть. Ты нам лучше расскажи вот что. Люди-то какие стали? Измельчали? Или есть ещё те, кто может «в горы тянуть»?
— Люди… — Алексей задумался. — Люди устали от пластика. Понимаете? У нас теперь у каждого в кармане коробочка, через которую можно увидеть весь мир. Можно говорить с кем угодно. Но… говорить стало не о чем. Мы сытые. Мы одетые. Но внутри — пустота. Все бегут, спешат, боятся опоздать, а куда бегут — сами не знают. Как я бежал. Вот мне пятьдесят два года, а из воспоминаний только рождение дочки и как я с отцом на рыбалку ходил. Всё остальное как в тумане. Не помню ни как сорок лет прошил, ни что делал последние 10 лет.
Он посмотрел на свои руки.
— Но сейчас… Сейчас что-то меняется. Мы снова ищем смыслы. Мы снова начали читать ваши стихи, Сергей Александрович. Мы снова слушаем ваши песни, Владимир Семенович. И ваши, Виктор. Потому что в них — правда. А правды нам сейчас не хватает, как воздуха.
Цой усмехнулся уголком рта.
— Перемен, значит, дождались?
— Дождались, — грустно улыбнулся Алексей. — Только перемены эти оказались не такими, как мы мечтали в перестройку. Сложнее всё. Но мы учимся. Мы снова учимся любить свою землю. Не потому что партия приказала, а потому что… больше некого.
Есенин вдруг встрепенулся, его глаза прояснились.
— А как же новые поэты? Неужели никого нет? Писать не кому?
— С новыми поэтами беда. Во-первых, во всеобщей мировой какофонии их никто сегодня не услышит, а во-вторых, как вы сказали, культурный слой измельчал и кормятся там только те, кто деньги пришёл зарабатывать, а не чистое искусство делать.
Есенин оторвал кусок газеты, выпил стопку водки и с горечью посмотрел в окно.
— Это что же? Как в Америке 20-х годов, где из культуры остался только мьюзик-холл и фокстрот?
— Что-то вроде этого. Только вместо мьюзик-холла бесконечные сериалы про войну и ментов, а вместо фокстрота музыка, которая не запоминается.
Высоцкий разлил водку по стаканам. Протянул один Алексею.
— Выпей. Не бойся, здесь голова не болит. Здесь вообще ничего не болит, кроме совести.
Алексей выпил. Жидкость обожгла горло, но тут же разлилась по телу странным теплом, принося ясность мыслям.
— Скажите, — спросил Алексей, — вы понимаете, где мы? Проводник сказал мне про билеты, про сожаления…
— Сожаления… — хмыкнул Высоцкий. — Да у меня их на товарный состав хватит. Я жил на разрыв аорты. Рвал себя, рвал других. Думал, не успею всё сказать, всё спеть. А оказалось, спешить было некуда.
— Мы не умерли, Алексей, — вдруг сказал Цой, глядя на тлеющую сигарету. — Смерть — это покой. А здесь покоя нет. Мы в памяти. Это пространство создано не для того, чтобы о своих ошибках жалеть. Это поезд потерянных душ, которые живут в памяти людей и не покидают пространство, пока их будут помнить.
— В памяти? Ну, про вас то я всё понимаю. А я то чем запомнился людям? Меня даже мои студенты не помнят как зовут, — возразил Алексей.
— Не всё так просто, — кивнул поэт. — Представь себе, что этот поезд — это коллективное бессознательное. Эгрегор, как сейчас модно говорить. Ты говоришь, что никому не нужен, но это не так. Кто-то есть в этом мире, кто не забывает о тебе ни на секунду.
Есенин вдруг засуетился и обратился к Цою, который, видимо, больше всех понял, куда они попали.
— А когда нас забудут? — спросил Есенин с внезапным испугом. — Что тогда? Ссасадят на полустанке в пустоту? И мы что пропадём?
— Не забудут, — твердо сказал Алексей. — Я вам из 2025 года говорю. Вас не забыли. Вы — наш культурный код. Без вас может и России не было бы. Политики приходят и уходят. Их при жизни любят, потому что они сами так хотят. А с вами — народ. Я своим студентам ваши стихи читаю вместо скучных лекций. И они слушают. Телефоны откладывают и слушают.
Высоцкий внимательно посмотрел на профессора.
— Студентам, говоришь? Значит, не зря я глотку драл? Значит, «кони привередливые» меня не в пропасть утащили, а к людям вывезли?
— Не зря, — Алексей почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — Спасибо вам. За то, что вы были. За то, что вы есть.
Он вдруг вспомнил жену Марину. Как они в молодости, ещё до отчуждения, сидели на кухне и слушали пластинку Высоцкого. Как она плакала под «Балладу о любви». Может, это и была та ниточка, которая их держала? Общая память? Общая боль?
— Будущее… — задумчиво произнес Цой. — Все всегда ждут светлого будущего. А оно как горизонт. Ты к нему идешь, а оно отодвигается. Важен сам путь. И важно, с кем ты в купе едешь. Всё остальное суета сует.
— А я верю, — вдруг стукнул кулаком по столу Есенин. — Верю, что Россия воспрянет! Что сбросит она с себя эту шелуху наносную, эту грязь заморскую, и засияет! Понимаешь, лектор? Не может такой народ, который такие песни поет, в грязи сгинуть. У нас тоска великая, да, но и любовь великая. У нас потрясения и кризисы чуть ли каждое десятилетие, но это нас только закаляет. И родятся ещё великие поэты, и споют они свои великие песни!
— Патриотизм — это ведь не флагами махать, — тихо добавил Высоцкий. — Это когда тебе за страну больно. Когда ты видишь, как всё криво, косо, но любишь её, дуру, до зубовного скрежета. И ни на какую «сытую» заграницу не променяешь. Я там был. Там хорошо. Но там дышать нечем. А здесь — воздух. Хоть и с гарью, но родной. А те, кто пляшет сейчас, в тяжёлое для страны время, так такие всегда были. И прав Есенин, будут ещё великие поэты. Они уже есть, только их голоса пока тихи, потому что их глушат. Но время придёт. Оно всегда приходит...
Алексей слушал их и понимал, что этот разговор важнее всех конференций, на которых он был. Он сидел с тремя эпохами, с тремя гранями русской души: лирической, бунтарской и философской. И они, эти тени прошлого, утешали его, живого человека из будущего.
— А ты, профессор, не грусти, — сказал Высоцкий, беря аккорд. — Жизнь — она штука хитрая. Относительная. Сегодня ты здесь, завтра там. Главное — человеком оставаться. Билет твой — это не то, что ты совершил, а то, что ты в душе сохранил. Если любил — значит, проезд оплачен.
Поезд начал замедляться. Стук колес изменился, став более тягучим, звонким. Вибрация усилилась, но теперь она была не пугающей, а какой-то торжественной.
За окном начал рассеиваться мрак. Сначала ушли фиолетовые молнии. Потом растворился туман. И вдруг в окно ударил свет. Не тот, страшный, тунгусский, а мягкий, молочно-белый, ровный свет, не отбрасывающий теней.
— Приехали, кажись, — сказал Есенин, поправляя пиджак. — Опять стоянка.
Дверь купе отъехала в сторону. На пороге не было Проводника. Там стояла просто белая пустота.
Раздался голос, звучащий не из динамиков, а прямо в голове:
«Станция “Безвременье”. Просьба сохранять спокойствие. Здесь нет прошлого и будущего. Здесь есть только Сейчас».
— Ну, пойдем, покурим на перроне, — Цой встал, поправил черную куртку. — Посмотрим, что это за «Сейчас» такое.
— А мне можно? — спросил Алексей.
— Тебе нужно, — усмехнулся Высоцкий. — Ты ведь за ответами ехал? А ответы только там, где времени нет. Там врать не получится. Ни себе, ни другим.
Они вышли в коридор. Алексей шел за ними — за этими тремя атлантами. Он чувствовал, что страх ушел окончательно. Осталось только странное, щемящее чувство ностальгии по тому, чего ещё не случилось, но обязательно должно произойти.
Он шагнул в белый свет вслед за Цоем. И последнее, что он услышал перед тем, как раствориться в сиянии, были слова Высоцкого:
— И, всё-таки, мы доехали, Серега. Доехали…