Борис Андреевич постучал пальцем по циферблату часов. Дорогих, швейцарских, стоимостью как «двушка» в спальном районе. Стрелка замерла на восьми вечера.
Он ненавидел ждать. И ненавидел этот ноябрьский дождь, который превратил Москву в одну сплошную серую лужу.
В ресторане было душно и пахло чужими духами и жареным мясом. Напротив сидел партнер, что-то бубнил про поставки леса, но Борис не слушал. Он смотрел на пустой стул рядом с собой. Двадцать лет он смотрел на пустые стулья, подушки и места в машине.
— Вам обновить напитки? — раздался тихий голос.
Борис поднял тяжелый взгляд. Новенькая. Совсем девчонка, лет двадцати, не больше. Худенькая, форма висит мешком, руки дрожат. Видимо, уже успели напугать тем, кто сидит за пятым столиком.
— Нет, — отрезал он. — Счет. И живо.
Девушка кивнула, потянулась забрать грязную салфетку. Рукав белой рубашки задрался.
Борис замер.
На безымянном пальце официантки было кольцо. Не модное золотое, не бижутерия из перехода. Это было широкое, грубое серебро, черненое по краям. Рисунок — переплетенные ветви. Но главное — внутри узора была глубокая царапина, похожая на букву «Л».
Борис знал эту царапину. Он сам её сделал отверткой в девяносто восьмом, когда пытался починить замок на шкатулке и сорвался. Лена тогда смеялась, целовала ему пальцы и говорила, что теперь кольцо «меченое», никто не украдет.
— Стоять! — рявкнул он так, что за соседним столиком подавились.
Девушка выронила поднос. Грохот посуды показался пушечным выстрелом. Она вжалась в стену, закрываясь руками, будто ждала удара.
— Простите! Я сейчас все уберу...
Борис вскочил, опрокинув свой стул. Подлетел к ней, схватил за тонкое запястье.
— Откуда? — прохрипел он. — Откуда у тебя это кольцо? Сняла с кого? Нашла?
— Вы делаете мне неприятно! — вскрикнула она. Глаза наполнились слезами. — Отпустите!
— Говори!
— Это мамино! — выпалила она. — Мама дала поносить, на удачу... У меня первый день...
Борис разжал пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Как зовут твою маму?
— Елена... Елена Петровна.
Мир вокруг Бориса сузился до размеров этого кольца. Лена. Его Лена.
Двадцать лет назад ему выдали справку. «Несчастный случай в дачном доме. Люди не обнаружены из-за высокой температуры горения. Ничего не осталось». Закопали закрытый деревянный ящик. Он выл на поминках, как раненый зверь. Двадцать лет жил с этим горем.
— Сколько маме лет? — спросил он шепотом.
— Сорок три.
Все сходилось. Лена была на три года младше него.
— Веди, — скомандовал он. — Показывай, где вы живете.
— Я не могу, у меня смена...
— Я куплю этот ресторан вместе с твоей сменой! — рыкнул Борис. — Поехали!
«Гелендваген» ревел, разрывая колесами грязь проселочной дороги. Навигатор давно потерял связь, они ехали по указке девчонки — ее звали Полина.
Два часа дороги. Борис дымил одну за одной, хотя бросил пять лет назад.
— Мама не любит гостей, — тихо сказала Полина, вжимаясь в кожаное кресло. — Мы тихо живем.
— Тихо, значит, — процедил Борис.
Злость начала вытеснять удивление. Она жива. Все эти годы она дышала, ела, спала, пока он сходил с ума. Пока он учился жить заново, собирая себя по кускам. Почему? Предала? Сбежала к другому? Испугалась трудностей?
Машина встала у покосившегося забора в глухой деревне под Тверью. Темнота, хоть глаз выколи, только свет фар выхватывал облупленную стену дома.
— Я сама, — Полина выскочила из машины.
Борис вышел следом. Дорогие туфли сразу утонули в жиже.
Дверь дома отворилась со скрипом. На порог вышла женщина в старом пуховике, накинутом на ночнушку. В руках — фонарик.
— Поля? Ты чего вернулась? Случилось что?
Борис шагнул в круг света.
Фонарик выпал из ее рук и покатился по доскам, выписывая безумные круги света.
Женщина не закричала. Она просто осела, сползла по дверному косяку, закрывая рот ладонью.
Это была она. Постаревшая, уставшая, без макияжа, с сединой на висках. Но это была его Лена.
— Здравствуй, пропащая, — сказал Борис. Голос звучал страшно, безжизненно.
— Боря... — выдохнула она.
— Живая, — он подошел ближе. Ему хотелось схватить её, встряхнуть, потребовать ответа. Но ноги не держали. — Я ведь тебе памятник поставил, Лен. Гранитный. Я туда каждый год езжу.
Она подняла на него глаза. В них было столько боли, что злость Бориса споткнулась.
— Я знаю, — прошептала она.
— Знаешь?! — заорал он так, что в соседнем дворе залаяла собака. — Ты все знала?! А я? Я чуть не сгубил себя крепким! Я уйти хотел! За что, Лена? У тебя ухажер появился? Ты просто сбежала от долгов?
Полина подбежала к матери, загораживая её собой.
— Не трогайте её! Уходите!
— Поля, уйди в дом, — твердо сказала Елена, поднимаясь. Голос у неё дрожал, но взгляд был прямым. — Это мой муж.
Девчонка замерла, переводя взгляд с матери на богатого незнакомца.
— Муж? — переспросила она. — Ты же говорила, папа летчиком был. Не вернулся из полета.
— В дом! — крикнула Елена.
Когда дверь за дочерью закрылась, Елена запахнула пуховик. Холод пробирал до костей.
— Помнишь осень девяносто восьмого? — спросил она. — Помнишь "Креста"?
Бориса передернуло. "Крест" был местным бандитом, державшим район. Борис тогда, молодой и глупый, отказался платить «дань» за свой первый ларек.
— Помню, — глухо сказал он. — Я с ним решил вопрос. Отдал машину, занял, но решил.
— Это ты так думал, — Елена горько усмехнулась. — Они пришли ко мне, когда ты товаром закупался. Сказали просто: муж твой — дурак упрямый. Мы его уберем. А с тобой сделаем самое страшное. Если не исчезнешь.
Борис сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Почему ты мне не сказала? Мы бы в милицию...
— В милицию? — она посмотрела на него как на ребенка. — В девяносто восьмом? Боря, они показали мне твое фото. С прицелом на лбу. Сказали: «Сделаешь вид, что сгорела — мужа не тронем, типа вдовец, пожалеем. Останешься — обоих зароем».
Она сделала паузу, глотая воздух.
— Я бы осталась, Боря. Я бы с тобой до конца пошла. Но я утром тест сделала. Две полоски.
Борис почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он перевел взгляд на светящееся окно, где мелькал силуэт Полины.
— Полина?
— Твоя. Я не могла рисковать ей. Я выбрала её жизнь. И твою. Устроила пожар в сарае, бросила туда свои документы, вещи... Соседка помогла, паспорт мне старый отдала своей сестры. И уехала в эту глушь.
— Двадцать лет... — прошептал Борис. — Но потом? "Креста" ликвидировали в нулевых. Почему не вернулась?
— А куда возвращаться? — по её щекам текли слезы, оставляя дорожки на обветренной коже. — Я видела тебя в журналах. Ты поднялся, олигарх, костюмы, приемы. А я кто? Деревенская баба с прицепом? Я думала, ты женился давно, детей завел. Зачем тебе я — из прошлой, нищей жизни? Думала, ты счастлив.
Борис смотрел на неё. На её красные от холода руки. На дешевый пуховик. Она жила в кошмаре двадцать лет, пряталась как мышь, растила их дочь на копейки — только бы он жил. Только бы у него был шанс.
А он? Жил в золотой клетке, менял машины и выл от одиночества.
Он шагнул к ней. Резко, порывисто. Сгреб в охапку, прижал к своему кашемировому пальто. Она была ледяная.
— Дура ты, Лена, — прохрипел он, уткнувшись лицом в её волосы. Они пахли дымом и дешевым шампунем. — Какая же ты дура.
Она зарыдала, вцепившись в него, как утопающий в спасательный круг.
— Я думала, ты прогонишь...
— Я никого не искал, — сказал он ей в ухо. — Никого не было после тебя. Пусто было.
Дверь скрипнула. На пороге стояла Полина с кочергой в руках.
— Мам? — голос у неё дрожал. — Он тебя не обижает?
Борис отстранился, но руку жены не выпустил. Посмотрел на дочь. Те же глаза. Его разрез глаз. И тот же упрямый подбородок.
— Полина, — сказал он. Голос пришлось прочистить кашлем. — Убери железку. И ставь чайник.
— Зачем? — она все еще держала оборону.
— Затем, что отец домой вернулся. Насовсем.
На кухне было жарко от натопленной печи. Борис сидел на шаткой табуретке, которая жалобно скрипела под его весом. Перед ним стояла чашка с чаем, в которой плавал одинокая чаинка.
Лена суетилась, нарезая хлеб, доставая какие-то соленья. Она все еще не могла успокоиться, руки ходили ходуном.
— Огород у меня тут, куры, — бормотала она, словно оправдываясь. — Я не могу завтра ехать. Куда я кур дену?
— Соседям отдашь, — спокойно сказал Борис. — Или с собой заберем, на дачу. Там места много.
Он перевел взгляд на Полину. Девушка сидела напротив, рассматривая его как музейный экспонат.
— Значит, кольцо, — сказал Борис. — Дай сюда руку.
Полина несмело протянула ладонь. Он аккуратно снял серебряный ободок.
— Это кольцо твоей матери. Я ей его надевал.
Он взял руку Лены — шершавую, в мозолях — и надел кольцо на безымянный палец. Оно зашло с трудом, но село плотно. Как будто всегда там и было.
— А тебе, дочь, — Борис посмотрел на Полину и впервые за вечер улыбнулся, — мы купим другое. Свое. И жизнь у тебя будет другая. Институт нормальный выберешь, не заочный.
— Я на менеджера учусь... — тихо сказала Поля.
— Будешь учиться там, где захочешь, а не там, где дешевле.
Борис достал телефон. Десятки пропущенных от партнера, от водителя. Он набрал сообщение помощнику: «Пришли две грузовые машины в поселок Заречный к утру. И мою машину. С охраной».
Он не знал, как они будут жить дальше. Слишком много времени прошло, слишком разные привычки. Но глядя, как Лена подливает ему кипятка, а Полина неуверенно двигает к нему вазочку с вареньем, он понял: самая важная сделка в его жизни только что состоялась.
И он её не проиграл.