В ресторане «Онегин» полная посадка случалась даже во вторник. Здесь подавали устриц, которые еще утром плавали в океане, и красное сухое стоимостью в подержанную иномарку. Артём, владелец этого великолепия, стоял на верхнем ярусе и наблюдал за залом. Он любил этот гул: звон бокалов, приглушенный смех, шелест купюр. Это был звук его успеха.
— Артём Сергеевич, — администратор Лиза, девочка с кукольным лицом и железной хваткой, возникла за плечом. — У нас ЧП на входе.
— Кому-то стало плохо? — Артём даже не повернулся.
— Хуже. Там женщина. Вид… непрезентабельный. Видно что зэчка. Пальто старое, платок. Говорит, что к вам. Охрана её не пускает, но она встала в дверях и держится за ручку. Гости косятся. Вон, столик депутата уже администратора подозвал.
Артём скривился. Только скандала с бродягами не хватало.
— Скажи Виталику, пусть выведет. Тихо, но жестко. Денег не давать. Если начнет орать — вызывайте наряд.
Он глянул вниз. У массивных дубовых дверей действительно топталась маленькая фигура в сером, явно не по размеру, пальто. Она не кричала, не размахивала руками. Просто стояла, опустив голову, пока двухметровый охранник Виталик что-то ей выговаривал, нависая скалой.
Артём увидел, как женщина медленно разжала пальцы, отпуская дверную ручку. Она не сопротивлялась. Развернулась и, шаркая стоптанными ботинками, вышла в декабрьскую темень.
— Проблема решена, — отчиталась Лиза через минуту. — Я велела протереть ручку двери средством для дезинфекции.
— Молодец, — кивнул Артём и вернулся к изучению отчетов. Но неприятный осадок остался. Будто он пнул котенка.
Он вышел из ресторана через два часа. На улице мело так, что не было видно соседнего дома. Ветер швырял в лицо колючую ледяную крупу. Артём плотнее запахнул кашемировое пальто и поспешил к своему черному внедорожнику, который уже прогревал двигатель.
Выезжая с парковки, он свет полоснул фарами по мусорным бакам у служебного входа. Там, пытаясь укрыться от ветра за кирпичной кладкой, стояла та самая фигура. Она не ушла. Она просто спряталась, чтобы не дуло.
Артём проехал мимо. «Не моя забота, — твердил он себе. — У нас полстраны таких. Всем не поможешь». Он включил радио, пытаясь заглушить голос совести бодрым джазом. Но перед глазами стояла эта сгорбленная спина в сером драпе, который сейчас наверняка промок насквозь.
— Твою ж дивизию, — выдохнул он и ударил по тормозам. Машину слегка занесло.
Он сдавал назад агрессивно, рывками. Остановился в метре от баков, опустил стекло.
— Эй! — крикнул он, перекрикивая ветер. — Вы чего тут забыли? Совсем страх потеряли?
Женщина вздрогнула и выронила из рук какой-то сверток.
— Я сейчас… сейчас уйду, — голос у неё был тихий, трескучий, как сухой пергамент. — Ноги просто… не идут.
— Садитесь в машину. Довезу до метро. Живо!
Она замешкалась, пытаясь поднять упавшее из снега.
— Бросьте вы этот мусор! — рявкнул Артём. Ему было холодно даже в открытое окно.
Женщина кое-как забралась на переднее сиденье. От неё пахло сыростью, старым шкафом и тем едким, неистребимым запахом бедности, который Артём ненавидел. Он включил обогрев сидений.
— Куда вам?
— На вокзал, если можно. Там зал ожидания открыт…
Она сидела, не смея прислониться к кожаной спинке кресла. В руках она сжимала мокрый, грязный конверт — тот самый, что уронила в сугроб.
— Что это у вас? — спросил Артём, просто чтобы не молчать. Ему было неловко.
— Это… документ. И память.
Она попыталась вытереть конверт рукавом, но бумага размокла и порвалась. На колени ей выпала фотография. Артём скосил глаза.
Снимок был черно-белый, с заломом посередине. На нем молодой мужчина с гитарой и мальчик лет пяти сидели на крыльце деревенского дома. Мальчик смеялся, запрокинув голову, а у мужчины на предплечье была татуировка — якорь.
Машину дернуло — нога Артёма соскочила с педали газа.
Он знал этот снимок. Он помнил, как фотограф, заезжий халтурщик, заставил их сидеть на солнцепеке полчаса. Помнил шершавые доски крыльца. И помнил этот якорь на руке отца. Отец набил его в армии, на флоте.
Артём ударил по тормозам, прижимаясь к обочине. Сзади кто-то недовольно посигналил.
Он включил салонный свет.
— Дайте сюда, — он вырвал фото из её окоченевших пальцев.
Вгляделся. Никаких сомнений. Это он. Артём. В той самой футболке с Микки Маусом, которую привезла тетка из Польши.
— Откуда у вас этот снимок? — голос Артёма хрипел, в горле пересохло. — Отвечайте!
Женщина подняла на него глаза. Теперь, в ярком свете лампочки, он увидел шрам над её губой. Тонкая белая полоска. Мама получила его, когда упала с велосипеда. Ему тогда было четыре года, он страшно испугался крови.
— Тома? — прошептала она. — Артёмка?
Артём отшатнулся, ударившись затылком о подголовник.
— Нет, — сказал он. — Этого не может быть. Мать ушла из жизни. Отец сказал, её не стало в девяносто восьмом. Сердце.
— Живая я, — она горько усмехнулась, и этот жест — кривая, виноватая улыбка — ударил Артёма под дых. — Сердце у меня крепкое оказалось. Крепче, чем твоя любовь к отцу.
— Где ты была? — он не спрашивал, он обвинял. Злость, копившаяся тридцать лет, прорвалась наружу. — Где ты была, когда он меня в детдом сдал?! Когда я там гнил два года, пока бабка не забрала?!
— В колонии я была, сынок. В женской. Под Рязанью.
— Врешь. Отец сказал — ты уехала с ухажером. Бросила нас.
— Виктор всегда умел складно звонить, — она отвернулась к окну. — Помнишь, у него недостача была на базе? Грозили ему сроком немалым. А он трус был. В ногах у меня валялся. «Нина, возьми на себя, у тебя биография чистая, тебе условно дадут. А меня закроют — кто сына кормить будет?». Я и взяла. Думала, ради тебя. А дали мне семь лет. Показательный процесс был.
Артём сжал руль так, что кожа на оплетке скрипнула. Он помнил тот год. Отец злоупотреблял страшно, чернел лицом, шептался с какими-то людьми. А потом мама исчезла.
— А когда я вышла… — она говорила глухо, будто сама с собой. — Приехала к нашему дому. А там чужие люди. Сказали, Виктор квартиру продал и уехал. Я искала. Честно искала. Пошла в опеку, но мне сказали: ребенка забрали под опеку, адрес дать не можем. Закон такой. А я кто? Бывшая заключенная без прописки. Слушать меня не стали. Я думала, тебя чужие люди усыновили. Что тебе там лучше…
— В детдоме я был, — процедил Артём. — Отец меня сдал через месяц после суда. Сказал: «Не тяну». А сам новую женщину привел. А потом бабка меня нашла и забрала, мы переехали в другой район, чтоб отца не видеть.
В машине повисла тишина. Только дворники шуршали по стеклу, смахивая мокрый снег.
Артём смотрел на женщину. Она постарела лет на двадцать. Руки — сплошные узлы и мозоли. Одежда с чужого плеча. Но это была она. Запах ванильных сухарей, который он помнил из детства, пробивался даже сквозь вонь сырости.
— Я тебя в газете увидела, — вдруг сказала она. — Статья про рестораторов. Фамилия наша, Громов. И глаза… отцовские. Решила — посмотрю одним глазком. Убежусь, что живой, что выбился в люди. И уеду.
— Куда уедешь?
— К себе. Я в области живу, при монастыре помогаю. Там кормят и койка есть.
Она потянулась к ручке двери.
— Открой, Тома. Пойду я на электричку. Негоже мне тебе глаза мозолить. У тебя жизнь чистая, красивая. А я… прошлое.
Артём нажал кнопку блокировки дверей. Щелчок прозвучал резко.
— Никуда ты не пойдешь.
— Артёмка, не дури. Зачем я тебе? Старая, бездомная…
— Затем, — он резко вывернул руль, разворачивая машину обратно в город. — У меня квартира пустая стоит. Я там ремонт сделал, но не живу, мне до работы далеко. Поживешь там.
— Сынок…
— Молчи. Просто молчи сейчас.
Он вез её по ночному городу, и в голове не было мыслей, только гулкая пустота. Он не чувствовал бешеной радости. Скорее, тяжесть. Ему предстояло узнать эту женщину заново. Простить её глупость. Простить отца, которого уже не было в живых. Простить себя за то, что сегодня гнал её как собаку.
Они поднялись на лифте в новостройку. Квартира встретила их запахом краски и холодом нежилого помещения.
Артём включил свет. Нина зажмурилась, боясь ступить на ламинат в своих грязных ботинках.
— Снимай обувь, — скомандовал он. — И пальто это… в мусорку. Завтра новое купим.
— Артём, мне неудобно…
— Неудобно на потолке спать, одеяло падает, — буркнул он своей любимой поговоркой.
Он прошел на кухню, открыл холодильник. Пусто, только бутылка минералки.
— Так. Сейчас закажу еду из ресторана. Ты что будешь? Суп? Котлеты?
— Хлеба бы, — тихо сказала она, присев на краешек стула. — И чаю горячего. Если можно.
Артём посмотрел на неё. Маленькая, седая, испуганная. Она всё ещё сжимала в руке ту промокшую фотографию, где они с отцом были счастливы.
Он подошел, неловко, деревянно обнял её за плечи. Она была худая, одни кости.
— Будет тебе чай, мам. Всё будет.
Он достал телефон, набрал номер администратора.
— Лиза? Записывай адрес доставки. Да, ко мне на вторую квартиру. Борщ, пюре, котлеты пожарские. И чай. Много чая. В термосе.
— Артём Сергеевич, вы же уехали? — удивилась трубка.
— Вернулся. И, Лиз… Того охранника, Виталика, премии лиши.
— За что? Он же всё по инструкции сделал.
— За то, что у него глаз нет. И сердца.
Артём сбросил вызов и сел напротив матери.
— Рассказывай, — сказал он. — С самого начала. Про суд, про отца, про всё. У нас длинная ночь.
За окном бушевала вьюга, но здесь, на кухне, впервые за много лет запахло не одиночеством, а жизнью. Пусть сложной, поломанной, но настоящей.