Я остановилась так резко, что Кирилл уткнулся мне в бок.
Лидия Петровна повернула голову к комнате и не ответила сразу, будто решала, какой голос сейчас включить. Потом сказала:
— Здесь я.
Илья вышел в коридор, будто из другого времени. Без куртки, с телефоном в руке. Он замер, увидев нас, и на секунду стал похож на человека, который случайно открыл не ту дверь.
Маруся не отступила. Она просто подняла подбородок. Кирилл спрятался за мою ногу — не плача, просто исчезая в безопасное место.
— Привет, — сказал Илья.
Слово было пустое. Как “здрасте” у лифта.
Я молчала.
Лидия Петровна вздохнула:
— На кухню. Я чай поставила.
Она сказала это так, будто чай может склеить то, что треснуло год назад.
Мы прошли на кухню. Стол был накрыт аккуратно: чашки, сахар, печенье. Всё слишком правильно — как витрина.
Маруся села у стены, чтобы видеть всех. Кирилл сел рядом, взял печенье и остановился, посмотрел на меня: можно? Я кивнула.
Илья сел напротив меня и положил телефон экраном вниз — жест, который делает человек, когда хочет выглядеть “в разговоре”, но не быть в нём.
— Оля, — начал он.
— Не надо, — сказала я.
Он замолчал. И это было самым честным, что у него получилось.
Лидия Петровна мешала чай ложкой в чайнике, хотя чай уже был заварен. Ей просто нужно было занять руки.
— Я позвонила потому что… — начала она и замолчала.
В комнате повисла пауза — не театральная, а бытовая, как когда все вдруг слышат, что капает кран.
— Потому что “не к кому”, — сказала я.
Лидия Петровна кивнула один раз.
— Да.
И снова тишина.
— Илья не живёт здесь, — сказала она наконец, не глядя на меня. — Он… приезжает.
Илья дернул плечом:
— Мам, давай без этого.
Она посмотрела на него быстро и тяжело.
— Без чего? — спросила. — Без того, что есть?
Маруся вдруг подняла глаза:
— А почему у вас коробки?
Вопрос был детский и прямой — такой, который взрослые не любят, потому что его нельзя обойти.
Лидия Петровна сжала губы, потом сказала:
— Я буду переезжать.
Кирилл оторвался от печенья:
— Куда?
— Пока не знаю.
Илья шумно выдохнул, будто устал от того, что разговор идёт не по его сценарию.
— Мам, мы же договорились…
Я посмотрела на него.
— О чём вы договорились? — спросила я.
Илья поднял на меня глаза.
— Это… семейное.
Я усмехнулась — не губами, а плечом.
— Семейное — это когда детей не выгоняют, — сказала я и замолчала.
Лидия Петровна поставила ладонь на стол — словно удерживала себя, чтобы не сорваться на старое “я сказала”.
— Я позвала тебя не из-за него, — сказала она. — Мне надо кое-что вернуть.
Слово “вернуть” прозвучало так, будто оно требует усилия.
Илья резко наклонился:
— Мам…
— Молчи, — сказала Лидия Петровна.
Это было неожиданно. Даже Маруся чуть подняла брови, словно отметила: “так бывает”.
Лидия Петровна встала и пошла в комнату. Я слышала, как открывается шкаф, как шуршит бумага, как что-то стукается — не громко, но нервно.
Илья поднялся следом.
— Мам, не надо…
— Я сказала: молчи, — повторила она.
Она вернулась с конвертом. Толстым. Старым, жёлтым, как будто он долго лежал не на виду.
Положила его передо мной.
— Это ваше, — сказала она.
Я не взяла.
— Что это?
— Там… то, что должно было быть у детей, — сказала она. — И то, что я удерживала.
Илья побледнел.
— Это моё, — сказал он резко. — Ты что делаешь?
Лидия Петровна посмотрела на него спокойно, как на взрослого, которого наконец перестали оправдывать.
— Твоё? — переспросила она. — Ты год назад сказал “нам надо пожить отдельно”. И сделал так, что они жили отдельно. Теперь ты говоришь “моё”.
Илья сжал челюсть:
— Ты меня выставляешь…
— Каким? — спросила Лидия Петровна. — Назови.
Он замолчал.
Кирилл тихо крутил в руках печенье, не доедая. Маруся смотрела на отца и молчала. Не от обиды — от того, что уже всё поняла и не хочет, чтобы её заставили произносить это вслух.
Я коснулась конверта пальцами. Бумага была шероховатая.
— Я не знаю, могу ли я это брать, — сказала я.
Лидия Петровна опустила глаза:
— Ты можешь не брать. Но я должна отдать.
Она вдруг достала из кармана маленькую машинку — ту самую, которую Кирилл год назад успел схватить, но потом где-то потерял в спешке. Машинка была потёртая, но настоящая.
— Это твоё, — сказала она Кириллу. — Ты оставил.
Кирилл взял машинку осторожно, будто боялся, что она растворится.
— Я нашла, — добавила Лидия Петровна, и в этих словах было что-то неловкое, почти человеческое.
Илья сел обратно. Смотрел в стол, словно там был ответ, как выйти из разговора и не заплатить.
— Зачем ты позвала нас с детьми? — спросила я.
Лидия Петровна долго молчала.
— Потому что… — она запнулась. — Потому что мне надо было, чтобы вы увидели: я не буду больше делать вид, что всё нормально.
Она не сказала “прости”. Но её ладони лежали на столе так, будто она впервые не держит ничего “своего”.
Маруся тихо поставила чашку:
— Бабушка… а вы нас больше не выгоните?
Лидия Петровна посмотрела на неё, и я увидела, как ей трудно произнести простое слово.
— Нет, — сказала она. — Не выгоню.
Маруся кивнула, будто фиксировала это где-то внутри, как дети фиксируют правила безопасности.
Илья поднялся:
— Мне это всё не нужно, — сказал он. — Это какой-то цирк.
Он повернулся к детям, попытался улыбнуться:
— Папа позвонит, ладно?
Маруся не ответила.
Он посмотрел на Кирилла:
— Кирилл…
Кирилл спрятал машинку в ладони и прижался ко мне.
Илья постоял ещё секунду, словно ждал, что кто-то удержит. Но никто не удержал.
Дверь хлопнула не громко. Просто — окончательно.
Лидия Петровна сидела и смотрела на чайник, будто он виноват, что вода не превращается в прошлое.
— Он думает, что если уйти, — сказала она тихо, — всё само рассосётся.
Я молчала. Я не хотела участвовать в её “разборе сына”. Я пришла не для этого.
Лидия Петровна встала и пошла в коридор. Вернулась со связкой ключей.
Положила их передо мной.
— Возьми, — сказала она.
Я посмотрела на ключи. Год назад ключи были её властью. Сейчас — её отказом от власти.
— Мне не надо, — сказала я.
— Я знаю, — ответила она. — Но пусть будут у тебя. Чтобы ты никогда больше не стояла под дверью и не ждала, пустят тебя или нет.
Я взяла ключи. Не как пропуск назад. Как доказательство: теперь я решаю, где дверь и где порог.
Я взяла и конверт — не открывая. Просто положила в сумку, будто это не бумага, а камень, который нельзя уронить при детях.
— Нам пора, — сказала я.
Лидия Петровна подошла к детям.
— Маруся, — сказала она тихо. — Спасибо, что пришли.
Маруся посмотрела на неё и сказала ровно, без взрослой жестокости — просто как факт:
— Я пришла не за вами. Я пришла с мамой.
И в этой фразе было всё: где её дом, где её граница, где она не будет стоять.
Кирилл помахал рукой:
— Пока, бабушка.
Лидия Петровна кивнула, будто в горле застряло что-то, что нельзя произнести.
На лестнице Маруся шла рядом со мной. Не впереди. Не сзади.
На улице было сыро. Мы дошли до остановки. Автобус пришёл быстро, как будто город вообще не знает, что у людей внутри сейчас.
Мы сели. Кирилл крутил машинку в руках и улыбался — не потому что “всё хорошо”, а потому что маленькие вещи иногда возвращаются, и ребёнку этого достаточно на сегодня.
Маруся смотрела в окно.
— Мам, — сказала она наконец, — мы теперь будем туда ходить?
Я почувствовала ключи в кармане — холодные.
— Я не знаю, — сказала я честно.
Она кивнула.
— А бабушка… она правда одна?
Я вспомнила: “мне не к кому”.
— Она осталась одна со своими решениями, — сказала я.
Маруся молчала. Потом тихо добавила:
— Главное, что мы не одни.
Я не ответила. Просто взяла её ладонь и сжала чуть сильнее, чем обычно.
Автобус тронулся. Мы ехали домой.
И всё время я ловила себя на одном: я не думала, кто прав. Я думала, что год назад дверь закрылась перед нами с той стороны.
А сегодня я закрываю свою — с этой.
И если снова позвонит незнакомый номер, я уже буду знать: иногда трубку берут не потому, что “надо”.
А потому что ты сам решаешь — говорить или молчать.