Телефон не зазвонил — он просто дрогнул на столе, как будто кто-то задел стекло пальцем.
Я резала яблоко на тонкие ломтики, стараясь делать их одинаковыми: так Маруся меньше спорит, что у Кирилла “больше”. Кирилл на полу строил дорогу из кубиков и крышек от бутылок. Вечер был обычный — из тех, которые держатся на мелочах: чайник шумит, батарея щёлкает, за окном кто-то ругается на парковке, но ты делаешь вид, что это не к тебе.
На экране — незнакомый номер.
Я не взяла сразу. Подумала: реклама. Долги. Ошибка. Всё, что обычно звонит людям, у которых нет запасного спокойствия.
Телефон дрогнул снова.
Маруся подняла голову от тетради:
— Мам, кто это?
— Не знаю, — сказала я и сама услышала, как голос стал ровнее, чем должен быть.
Я нажала на зелёную кнопку.
— Алло.
Секунда тишины — такая, когда уже хочется сказать “вы ошиблись”.
Потом — знакомый голос. Не мягкий. Не громкий. Просто такой, который всегда звучал в квартире, как распоряжение.
— Ольга… это Лидия Петровна.
Я почувствовала, как нож в руке стал тяжёлым. Я положила его на доску, вытерла пальцы о фартук, хотя они и так были сухие.
— Что вам нужно? — спросила я.
На том конце словно вдохнули — коротко, будто перед неприятным разговором.
— Мне надо с тобой поговорить.
Фраза простая, но я сразу поняла: если я сейчас скажу “нет”, это “нет” услышат дети. И если я скажу “да”, они тоже услышат.
— О чём? — спросила я.
— Приезжай, — сказала она. И добавила слишком быстро, как будто боялась, что я отключусь: — С детьми. Если сможешь.
Слова “с детьми” ударили не смыслом — памятью.
Год назад “с детьми” было не просьбой. Было уточнением к приказу.
Я помню тот коридор. Помню, как в нём пахло чужими духами — не моими и не Лидии Петровны, но я тогда сделала вид, что не заметила. Помню, как Илья стоял у стены и смотрел в пол — так смотрят не на грязь, а на собственную слабость.
И помню голос Лидии Петровны:
— Уходи. И детей забирай. Здесь не приют.
Она сказала это без крика. Именно поэтому это запомнилось.
Я тогда не успела испугаться. Я успела собрать пакеты. Успела надеть на Кирилла куртку, потому что на улице было сыро. Успела схватить документы, словно бумага могла заменить крышу над головой.
А Маруся, семилетняя, молча застегнула рюкзак с пандами и посмотрела на Лидию Петровну так, как дети смотрят на взрослых, которые только что соврали про “семью”.
И вот теперь этот голос снова был в моём телефоне.
— Я не могу просто так… — начала я.
— Я подожду, — перебила она. И в этом было что-то непривычное. — Скажи, когда тебе удобно.
Я молчала, потому что она никогда не спрашивала, когда удобно мне.
— Зачем? — спросила я.
И тогда она сказала тихо — и от тишины стало тесно.
— Мне… не к кому.
Я закрыла глаза на секунду. Не от жалости — от того, что мозг пытается быстро найти правильный ответ и не находит.
— Илья где? — вырвалось у меня.
Пауза.
— Не здесь, — сказала она. — Оля… приезжай. Пожалуйста.
Слово “пожалуйста” прозвучало так, будто оно ей мешало.
Я посмотрела на Марусю — она стояла у дверного проёма кухни и делала вид, что рассматривает шторы. Но я знала: она слушает не слова. Она слушает меня.
— Я подумаю, — сказала я.
— Я буду ждать, — ответила Лидия Петровна и отключилась первой.
Я положила телефон на стол и долго не могла снова взять нож. Я слышала, как кипит чайник, и это было даже обидно: чайник кипит, как ни в чём не бывало.
Кирилл подбежал:
— Мам, дай яблоко.
Я дала ему ломтик, и он убежал обратно на ковёр, счастливый от того, что мир ещё управляем.
Маруся подошла ближе:
— Это она?
— Да.
— Она хочет нас видеть?
Она не сказала “бабушка”. Сказала “она”. И это было честнее.
— Она сказала, что хочет поговорить, — ответила я.
— Мы поедем? — спросила Маруся.
Я уже знала, что вопрос не в поездке. Вопрос в том, что будет потом: как Маруся будет помнить это “да” или “нет”.
— Не знаю, — сказала я.
— А если она опять… — Маруся не договорила. Она посмотрела на дверь кухни и замолчала.
Кирилл, будто почувствовал паузу, поднял голову:
— Мам, а у неё кот есть?
Я вздохнула.
Кота не было давно. Лидия Петровна однажды сказала: “Отдала, чтобы не возиться”, и Кирилл потом искал кота под кроватью, как будто взрослое решение можно отменить, если заглянуть туда достаточно упорно.
— Кота нет, — сказала я.
Кирилл нахмурился, но не расплакался. Он уже тоже умел не плакать там, где плач не помогает.
Ночью я не спала. Лежала и слушала, как батарея щёлкает, как внизу хлопает подъездная дверь, как где-то капает кран. Я думала о том, что если поехать — я снова поднимусь на тот этаж и снова встану у той двери. И если не поехать — внутри останется кусок незакрытого.
Утром я встала раньше будильника. Вымыла кружки, хотя они были чистые. Переложила детские носки в ящик, хотя они и так лежали ровно. Это был мой способ сказать себе: “я держусь”.
В дверь постучали — коротко, как всегда.
Тётя Зоя, соседка снизу, стояла с пакетом и банкой варенья, словно в мире есть вещи, которые нельзя отменить.
— Оля, — сказала она и сразу посмотрела на моё лицо. — Случилось?
— Свекровь позвонила, — ответила я.
Тётя Зоя замерла.
— Через год?
Я кивнула.
Она молча вошла на кухню, поставила банку на стол.
— И чего хочет?
— “Поговорить”, — сказала я, и слово прозвучало пусто.
Тётя Зоя покачала головой:
— Ты не обязана.
Я знала. Но обязана — дети, их спокойствие, их память. Обязана — себе, чтобы потом не ловить себя на “а если бы”.
— Я не знаю, что делать, — сказала я.
Тётя Зоя вздохнула, будто собирала внутри себя терпение.
— Тогда сделай так, чтобы у тебя был выход, — сказала она. — Не вход. Выход.
Я не сразу поняла.
— Что значит “выход”?
— Значит: поедешь — и вернёшься. Поедешь — и у тебя будет ключ от своей двери. Не от их.
Она сказала “ключ” так, будто это не железка, а граница.
Днём я работала в пекарне — руки делали привычное, мозг всё время возвращался к одному: к чужому номеру на экране. Запах тёплого хлеба обычно успокаивает. Сегодня он раздражал: всё слишком нормальное вокруг.
В обед мне пришло сообщение от Ильи. Короткое, как всегда:
“Как дети?”
Я смотрела на экран, и внутри было холодно. Он спрашивал так, будто дети — погода. Будто они “как-то там”.
Я не ответила.
Вечером я набрала номер Лидии Петровны. Она взяла сразу — словно держала телефон в руке.
— Да, — сказала она.
— Это Ольга.
— Я узнала.
Я закрыла глаза.
— Зачем вы…
— Вы приедете? — перебила она.
Я посмотрела на детей. Маруся стояла рядом, будто ждала. Кирилл уже прыгал в куртке, потому что “поехать куда-то” для него всегда похоже на праздник — он ещё не умеет отделять дорогу от того, куда она ведёт.
— Приедем, — сказала я. — Ненадолго.
— Хорошо, — ответила она. И после паузы добавила: — Он тоже придёт.
У меня внутри что-то сжалось так, что я на секунду перестала слышать кухню.
— Кто?
— Илья.
— Зачем?
— Так надо, — сказала Лидия Петровна. И в этом “так надо” снова была старая она.
Я могла бы сказать “тогда нет”. Но уже сказала “приедем”. И понимала: теперь это не про Лидию Петровну. Это про то, что дети увидят — мама не стоит под дверью и не ждёт милости. Мама приходит и уходит, когда решает сама.
Мы ехали в автобусе. Маруся сидела у окна и молчала. Кирилл крошил печенье на колени и пытался ловить крошки пальцами — как будто можно удержать всё, что падает.
У подъезда всё было знакомо: качели, скамейка, облупленная краска. Я поймала себя на том, что считаю ступени, как год назад. Счёт — это тоже способ не думать.
На этаже я остановилась перед дверью.
Кирилл сжал мою руку.
— Мам, мы к бабушке? — спросил он.
— Да, — сказала я.
Маруся смотрела на дверь так, будто ждала, что дверь первой скажет “можно”.
Я нажала звонок.
Щёлкнул замок.
Дверь открылась.
Лидия Петровна стояла в коридоре. Без макияжа, волосы собраны как попало. Квартира пахла не едой, не духами, не домом — пахла пылью и коробками.
В коридоре действительно стояли коробки. И ещё — пустые места там, где раньше были вещи.
— Проходите, — сказала Лидия Петровна.
Я сделала шаг. Не внутрь квартиры — внутрь того, что год назад меня вытолкнули.
И в этот момент из комнаты раздался мужской голос — знакомый до боли своей простотой:
— Мам, ты где?..