— Хватит. Я больше не собираюсь быть обслуживающим персоналом вашей семьи.
— Ты сейчас серьёзно? — голос Ларисы был ровный, холодный, как будто она обсуждала погоду, а не чужую жизнь. — Вика, давай без истерик. Я сразу скажу: ты нам не подходишь.
Фраза прозвучала буднично, почти лениво. Лариса закрыла папку с распечатками — план рассадки гостей, меню, список подрядчиков — и аккуратно положила её на край стола. Жест был слишком выверенный, как точка в конце заранее написанного приговора.
Вика сидела напротив, держа в руках чашку. Чай давно остыл, но она продолжала сжимать фарфор, будто он мог удержать её от резкого движения.
— Повтори, — спокойно сказала она. Слишком спокойно. — Я, кажется, не расслышала.
— Да всё ты расслышала, — Лариса посмотрела прямо, без тени смущения. — Просто не хочешь принимать. У нас в семье другие порядки. И ты в них не вписываешься.
Комната была чужая — квартира Артёма и его матери, где Вика последние месяцы появлялась всё чаще. Сначала по выходным, потом «просто заехать», потом — «ну что тебе стоит остаться на ночь». Воздух здесь всегда был густой, пропахший старым паркетом, лекарствами и чьим-то вечным недовольством.
— Другие — это какие? — Вика поставила чашку. Руки не дрожали, но внутри уже поднималась знакомая волна. — Объясни, Лариса. Я люблю конкретику.
— Конкретика простая, — та скрестила руки. — Мы живём вместе. Всегда. Семья — это когда не разбегаются по углам. После свадьбы вы с Артёмом остаётесь здесь.
— Здесь? — Вика усмехнулась. — С тобой и его мамой?
— А с кем ещё? — Лариса пожала плечами. — Дом большой, места всем хватит. И вообще, нормальные люди так и живут. Не как сейчас модно — всё отдельно, всё «я сама».
Вика откинулась на спинку стула. В голове щёлкнуло: вот оно. То самое, о чём она догадывалась, но до последнего отталкивала.
— Лариса, — медленно начала она, — у меня есть квартира. Я делала там ремонт не для красоты. Мы с Артёмом обсуждали, что будем жить вдвоём.
— Обсуждали, — с нажимом повторила Лариса. — Но решения в семье принимаются не так. Ты слишком… самостоятельная. Думаешь, что всё должно быть по-твоему.
— А по-вашему — это как? — Вика наклонилась вперёд. — Я должна спросить разрешения, когда мне вставать и что есть?
— Не утрируй, — отрезала Лариса. — Но уважение к старшим никто не отменял.
— Уважение — не подчинение, — ответила Вика. — И уж точно не пожизненная прописка.
Лариса резко поднялась.
— Вот видишь! Ты уже споришь. А свадьбы ещё нет. Что дальше? Будешь указывать моей матери?
— Я не собираюсь ни указывать, ни подстраиваться, — Вика тоже встала. — Я хочу нормальную жизнь с мужем. Это, представь себе, не преступление.
— Для тебя, может, и нет, — Лариса сузила глаза. — А для нас — да. Мама не потерпит, чтобы в доме появилась женщина, которая считает себя главной.
— А я не потерплю, чтобы за меня всё решали, — Вика смотрела прямо. — И если это проблема, то она не моя.
В этот момент в коридоре хлопнула дверь. Послышались шаги, и в комнату вошёл Артём — с сумкой через плечо, усталый, как человек, который заранее чувствует беду.
— Что у вас опять? — спросил он, оглядев обеих.
Лариса тут же сменила тон.
— Твоя невеста заявляет, что не хочет жить с семьёй. Говорит, что ей удобнее одной.
— Я такого не говорила, — резко ответила Вика. — Я сказала, что мы будем жить у меня.
Артём сел, потер лицо ладонями.
— Девочки, ну сколько можно? — пробормотал он. — Свадьба на носу, а вы…
— Артём, — перебила Вика, — ты согласен жить со мной отдельно?
Он замолчал. Секунда, другая. Взгляд скользнул в сторону.
— Я хочу, чтобы всем было нормально, — наконец сказал он.
— Так не бывает, — тихо ответила Вика. — Всегда кто-то уступает. Вопрос — кто.
Лариса усмехнулась:
— Вот именно. И если ты не готова быть частью семьи, несчастной окажешься ты.
Вика посмотрела на Артёма.
— Ты так же думаешь?
Он снова промолчал. И это молчание было громче любого ответа.
Подготовка к свадьбе превратилась в бесконечный шум: звонки, списки, примерки. Всё шло по плану — чужому. Артём стал осторожным, как человек, который боится сделать лишний шаг. Любой разговор о будущем он гасил фразами «потом», «разберёмся», «не сейчас».
Зато Лариса была везде.
— Ты серьёзно это наденешь? — спросила она, увидев Вику в примерочной. — Тебе не кажется, что это… слишком?
— Слишком что? — Вика устало посмотрела в зеркало.
— Слишком вызывающе. Белый тебе вообще не идёт.
Артём стоял рядом, листал телефон и молчал.
День свадьбы прошёл как в тумане. Улыбки, поздравления, фразы «берегите друг друга». Вика ловила себя на мысли, что будто играет роль — хорошо выученную, но чужую.
Медовый месяц был почти счастливым. Море, солнце, редкие моменты, когда Артём снова становился тем, за кого она его полюбила. Она почти поверила, что всё обойдётся.
Но возвращение было резким.
— Тёма, — сказала она в первый же вечер, — когда переезжаем ко мне?
— Да, конечно, — кивнул он. — Только… дай пару дней. Надо кое-что уладить.
Три дня тянулись бесконечно.
На четвёртый в дверь позвонили.
На пороге стоял Артём с чемоданами. И Лариса — с сумками.
— Мы приехали, — неловко сказал он.
— Мы? — переспросила Вика.
Лариса шагнула вперёд, как будто это было само собой разумеющимся.
— Решили, что пока поживём вместе. Так всем будет спокойнее.
Вика почувствовала, как внутри что-то обрывается.
— Кто решил? — тихо спросила она.
— Мама поддержала, — пробормотал Артём. — Ларисе сейчас тяжело.
Лариса уже снимала обувь, осматриваясь.
— Ничего так, — сказала она. — Я, пожалуй, устроюсь в светлой комнате.
— Ты сейчас серьёзно собралась поселиться в моей комнате? — Вика произнесла это так спокойно, что сама испугалась собственного голоса.
Лариса остановилась посреди коридора, будто ей перекрыли кислород не словами, а фактом: кто-то посмел возразить. Артём замер рядом с чемоданами — в позе человека, который надеется раствориться в стене.
— Я не в твоей комнате, — с демонстративным терпением сказала Лариса. — Я в комнате. Тут теперь семья живёт. Общее пространство, общий быт.
— Общее? — Вика кивнула на входную дверь. — Отлично. Тогда давай так: вы оба разворачиваетесь и идёте обратно в своё “общее” место. Здесь — моя квартира.
— Вика, ну не начинай, — Артём сделал шаг вперёд, ладони поднял, как миротворец на чужой войне. — Мы же обсуждали… временно. Пару недель.
— Мы обсуждали, что будем жить вдвоём, — отрезала Вика. — А ты сейчас привёл сестру, как будто это посылка с маркетплейса: «вам доставлено, распишитесь».
Лариса фыркнула, прошла в гостиную, оглядела всё с хищной деловитостью.
— Телевизор надо переставить. И вот эти шторы… мрачновато. Ты как будто специально сделала тут… ну, давяще.
Вика медленно закрыла дверь. Замок щёлкнул, и от этого звука у неё внутри стало даже теплее: если уж ломаться — то громко.
— Лариса, — сказала она, не повышая голоса, — ты сейчас развернёшься, возьмёшь свои сумки и уйдёшь.
— А ты кто такая, чтобы приказывать? — Лариса повернулась к ней с улыбкой, в которой не было ни грамма юмора. — Жена? Так жена в семье — не начальник. Жена — это та, кто поддерживает.
— Поддерживает мужа, а не его родственников, которые пытаются захватить квартиру, — Вика подошла ближе. — У тебя есть свой дом?
— Я жила с мамой, — резко сказала Лариса. — И буду жить с мамой. Но маме тяжело. Понимаешь? После папы…
— Я понимаю, что тебе удобно прикрываться горем, — спокойно ответила Вика. — Но горе не даёт права заходить без спроса и командовать.
Артём шумно выдохнул, как будто ему в горло засунули мокрое полотенце.
— Вика, давай спокойно. Ты же сама знаешь: маме реально тяжело. Лариса ей помогает. И ей сейчас одной… ну…
— Тёма, — Вика повернулась к нему так резко, что он вздрогнул, — ты сейчас объясняешь мне, почему твоя сестра должна жить у меня. А я стою и думаю: а я тебе вообще кто?
Он открыл рот, потом закрыл. И в этом коротком молчании было всё: страх, привычка, вечная его попытка «чтобы никому не было больно», которая заканчивается тем, что больно становится тому, кто рядом.
— Ты моя жена, — наконец сказал он, но сказал не так, как говорят важное. Сказал как формальность.
— Тогда почему ты привёл сюда Ларису? — Вика почти шептала. — Почему ты даже не спросил?
Лариса хмыкнула:
— Потому что он нормальный. И понимает, что семья — это не «я хочу» и «мне удобно». Семья — это обязанность.
— Ты сейчас говоришь со мной про обязанности? — Вика медленно повернула голову к ней. — Ладно. Слушай сюда внимательно. Моя обязанность — защищать себя. И если для тебя это звучит как преступление — значит, мы говорим на разных языках.
Лариса вытянула подбородок.
— Я вижу, ты решила поставить ультиматум. Типичная. Такие любят ломать мужчин.
— Ломать? — Вика усмехнулась. — Мужчин ломает не женщина. Мужчин ломает собственная трусость. И чужие “правила”, за которые они прячутся.
Артём дернулся.
— Не надо так.
— А как надо, Тёма? — Вика резко развела руками. — Как ты хочешь? Чтобы я улыбнулась, отдала им свою спальню, начала готовить по указке, слушала комментарии про шторы и телевизор, и ещё благодарила за “семью”?
Лариса уже открыла холодильник.
— Ну вот, — сказала она с видом человека, который раскрыл страшную тайну. — У тебя пусто. Ты что, не готовишь вообще?
Вика почувствовала, как горячее поднимается от груди к горлу. Но она заставила себя не кричать. Крик — это слабость. Это то, чего от неё ждут.
— Закрой холодильник, — тихо сказала она.
— Я просто посмотрела. У нас так принято: не скрывать ничего. — Лариса хлопнула дверцей. — И вообще, если ты семья, то…
— Ты мне не семья, — оборвала Вика. — Ты — родственница мужа. И то — пока.
Повисла пауза. Артём пошевелился, как человек, которому стало тесно в собственной коже.
— Вика… — начал он.
— Скажи одно, — Вика подняла ладонь, останавливая его. — Я хочу услышать от тебя прямо. Без «потом», без «как получится». Ты выбираешь что?
Мою квартиру — нашу жизнь вдвоём. Или жизнь с твоей мамой, где Лариса будет главной, а ты — удобной мебелью?
— Не ставь так, — выдавил он. — Это не так.
— Это именно так, — Вика кивнула. — Ты просто боишься произнести вслух.
Лариса вмешалась мгновенно:
— Не дави на него. Ты вечно давишь. Он у нас мягкий, добрый. И это его качество. А ты хочешь, чтобы он стал грубым. Таким, как твой отец, наверное.
Вика даже не сразу поняла, что её ударили ниже пояса. Отец ушёл, когда ей было пятнадцать, оставив мать с кредитами и вечной фразой «сами справимся». Вика научилась справляться, да. Но не потому что ей было весело.
— Ты сейчас это специально сказала? — тихо спросила она.
Лариса пожала плечами.
— Я говорю правду. Ты выросла в своей… одиночной модели. И теперь хочешь разрушить нашу.
— Лариса, — Вика подошла к ней вплотную, — ещё одно слово про мою семью — и ты вылетишь отсюда не аккуратно, а эффектно. Поняла?
Лариса замолчала, но взгляд у неё стал злой, липкий.
Артём метнулся между ними.
— Всё, хватит! — сказал он громче, чем обычно. И тут же испугался собственной громкости. — Вика… Ларис… Пожалуйста. Мы же только приехали. Давайте спокойно.
Вика посмотрела на мужа и вдруг увидела то, что раньше закрывала глазами: он всегда будет между. Всегда. Между мамой и женой. Между «надо» и «хочу». Между правдой и удобством.
И тогда в ней что-то щёлкнуло окончательно — как выключатель в подъезде.
— Хорошо, — сказала она. — Спокойно. Я сейчас произнесу одну фразу, и ты ответишь. Без истерик.
Лариса уходит сегодня?
Артём посмотрел на сестру. Та тут же подняла брови, как прокурор.
— Артём, — сказала она мягко, почти ласково, — ты же понимаешь: если ты сейчас прогнёшься, она будет делать это всю жизнь. Сначала выгонит меня, потом маму, потом тебя из твоей же семьи.
Вика даже улыбнулась.
— Отличный спектакль. Вот только я не режиссёр, чтобы это терпеть.
Артём побледнел.
— Вика… — он сделал шаг к ней. — Давай так… Лариса останется на пару дней, а потом…
— Ответ не принят, — Вика перебила. — Да или нет.
Он сглотнул.
— Вика, ты не понимаешь…
— Я всё понимаю, — сказала она. — Я просто впервые перестала делать вид, что не понимаю.
Вика подошла к входной двери, распахнула её.
— Выход там.
Лариса вспыхнула.
— Ты с ума сошла? Ты разрушаешь семью! Ты его позоришь! Ты думаешь, он выберет тебя? Да он никогда…
— Пусть скажет сам, — Вика повернулась к Артёму. — Тёма, выбирай. Сейчас. Не завтра.
Он стоял, будто его прибили к полу. Вика видела, как у него дёргается скула — значит, злится. Не на сестру, не на мать. На неё. Потому что она требует определённости, а определённость лишает его любимого состояния — плыть по течению.
— Лариса — моя сестра, — сказал он наконец тихо.
Вика кивнула, как будто услышала ожидаемое.
— А я была твоей женой, — ответила она без пафоса. — Была.
Он открыл рот.
— Вика…
— Не надо, — она подняла руку. — Не говори «прости». Ты сейчас не прощаешься со мной. Ты прощаешься с удобной версией себя, в которой можно любить и ничего не решать.
Лариса уже потянула к себе сумки, будто всё происходящее — победа. И победой оно было. Для неё — да.
— Пойдём, Тёма, — сказала она сладко. — Не унижайся. Нам не нужны такие условия.
Артём медленно взял чемоданы. И в этот момент Вика вдруг заметила деталь: на одном чемодане висела бирка химчистки — с адресом его матери. Значит, чемоданы собирали не «на пару дней», как он говорил. Их собирали там. Там всё было решено заранее.
— Ты даже не собирался ко мне переезжать, — произнесла Вика почти спокойно. — Ты просто привёз сюда свою сестру, чтобы проверить — проглочу ли я это.
Артём вздрогнул.
— Это не так…
— Это именно так. Ты всегда проверял. Только раньше делал это аккуратнее.
Лариса фыркнула:
— Вика, хватит строить из себя жертву. Ты просто не потянула нашу семью.
— Я и не собиралась тянуть то, что меня душит, — Вика посмотрела на неё. — Забирай своего брата. Он тебе нужнее.
Артём пошёл к двери. На пороге остановился.
— Ты серьёзно вот так всё? — спросил он. В голосе было удивление, как у человека, который думал, что его будут уговаривать.
— А как ты хотел? — Вика чуть наклонила голову. — Чтобы я побежала за тобой? Схватила за рукав? Сказала: «ну ладно, оставайтесь»?
Нет, Тёма. Я не буду просить человека выбрать меня, если он уже выбрал.
Он стоял ещё секунду, потом вышел. Лариса прошла следом и на прощание бросила:
— И не рассчитывай, что он вернётся. Ты таких не заслуживаешь.
Вика закрыла дверь. Спокойно. Без рывка. Замок щёлкнул — второй раз за вечер, но теперь этот звук был не про «если уж ломаться». Он был про другое: всё.
Тишина стала плотной. В ней слышалось тиканье часов и собственное дыхание.
Она постояла, не двигаясь, потом медленно сняла пальто, повесила на крючок. Движения были механические, как будто она делает обычные вечерние дела. На кухне горела лампа. На столе — её чашка с остывшим чаем. Всё было на своих местах. Кроме неё.
Вика присела на табурет и впервые за долгие месяцы позволила себе не держать лицо. Слёзы пошли быстро, без стыда, без красивых пауз. Не истерика — просто тело сбрасывало напряжение, как сбрасывают тяжёлую сумку после рынка.
Она плакала, пока не устала. Потом вытерла лицо рукавом, как подросток, которому не до салфеток. Посмотрела на телефон: несколько пропущенных от Артёма. Три сообщения.
Она открыла первое.
«Вика, давай поговорим. Ты перегнула».
Вика даже хмыкнула.
— Конечно, — сказала она в пустоту. — Это я перегнула. Не ты привёз сестру в мою квартиру без спроса. Не вы планировали всё без меня. Это я перегнула.
Второе: «Маме плохо. Лариса нервничает. Ты могла бы понять».
И третье — самое короткое: «Ты мне нужна».
Вика долго смотрела на эти три слова. «Ты мне нужна» — как будто она вещь, которая должна лежать там, где ему удобно, и быть под рукой, когда он вспомнит.
Она открыла чат со Светой — той самой подругой, которая всё это время держала связь короткими вопросами, не лезла, но была рядом.
Света уже написала:
«Ну? Как вы? Дома?»
Вика набрала:
«Дома. Только я одна. И это лучший вариант из возможных».
Света ответила почти сразу:
«Он ушёл?»
Вика:
«Он выбрал. Я просто не стала делать вид, что выбора нет».
Света:
«Приехать?»
Вика посмотрела на кухню, на свою тихую квартиру, на свои стены, которые вдруг показались ей не клеткой, а укрытием.
«Не надо», — написала она.
«Я хочу побыть в тишине. Но спасибо».
Она встала, подошла к окну, открыла створку. С улицы потянуло холодом, мокрым асфальтом и чужими сигаретами. Где-то внизу ругались подростки, лаяла собака, ехала машина с музыкой. Жизнь продолжалась, наглая, равнодушная, настоящая.
Вика вернулась к столу, взяла телефон и сделала то, что раньше откладывала: открыла приложение банка. Их общий счёт. Свадебные деньги. Переводы «на ремонт», «на мебель», «потом отдам». Мелочи на фоне главного, но из мелочей складывается ощущение, что тебя использовали.
Она проверила последние операции — и замерла.
Три дня назад, когда он «улаживал мелочи», со счёта ушла крупная сумма. Назначение: «взнос». Получатель — какой-то застройщик. Адрес объекта — пригород, жилой комплекс.
Вика медленно выдохнула.
— Ага, — сказала она вслух. — Вот оно что.
Значит, он не просто сомневался. Он уже вкладывался. В их будущее — только «их» там было без неё. В будущее рядом с матерью. Возможно, рядом с сестрой. Возможно, с планом «переехать потом», где «потом» никогда не наступает.
Телефон снова завибрировал. Артём.
Она не стала брать. Написала коротко:
«Я увидела перевод. Всё ясно. Завтра пришлёшь ключи от моей квартиры курьером или сам занесёшь — выбирай. И документы на общий счёт тоже. Будем делить по закону, не по твоим удобствам».
Отправила. И только после этого почувствовала, как внутри расправляется что-то сжатое. Не радость. Не победа. Просто прямота.
Через минуту пришёл ответ.
«Ты рылась в моих счетах?»
Вика рассмеялась — сухо, без веселья.
— Конечно, — пробормотала она. — Я «рылась». А ты просто «улаживал».
Она написала:
«Это были наши деньги. Не переводи разговор. Ключи. Завтра».
Телефон замолчал.
Вика поставила чайник. Не потому что хотелось пить, а потому что действие помогает не развалиться. Достала чистую чашку. Потом ещё одну. Потом убрала вторую обратно — привычка жить на двоих ещё не успела выключиться.
Чайник закипел. Она залила воду, посмотрела на пар и вдруг поняла: ей не надо никому доказывать, что она хорошая. Не надо быть удобной. Не надо терпеть ради чужого «так принято».
Она села, обняла ладонями тёплую чашку и сказала тихо, как будто подписывала договор сама с собой:
— Всё. Хватит.
За окном кто-то хлопнул дверью машины. Вика вздрогнула, но не побежала к глазку. Раньше бы побежала — проверить, вдруг он вернулся. Теперь — нет.
Она знала: если он вернётся, то не потому, что понял. А потому, что ему стало неудобно без неё. А на неудобстве семьи не строят.
Вика сделала глоток, поморщилась — горячо. И это было даже приятно: простая, честная боль, которая проходит. Не такая, как та, что тянется месяцами и становится привычкой.
Она встала, прошла по квартире, выключила лишний свет. В спальне застелила кровать — аккуратно, ровно, как любила. Подумала секунду и сняла с вешалки его рубашку, которую он «забыл». Положила в пакет. Завтра — вместе с ключами. Пусть забирает всё своё, чтобы не было за что цепляться глазами.
Перед сном она ещё раз посмотрела на телефон. Тишина.
И в этой тишине наконец появилось чувство, которого ей так не хватало весь этот год: собственная опора.
Вика легла, выключила лампу и, уже проваливаясь в сон, подумала не о нём и не о Ларисе. Она подумала о себе — какой будет её жизнь, когда в ней больше не будет чужих правил и чужого контроля.
И впервые за долгое время эта мысль не пугала.
Она согрелась под одеялом и прошептала в темноту:
— Живём дальше. По-честному.
Конец.