Саше письмо пришло в мессенджер, как фотография листа в клетку. Синяя паста, аккуратный наклон, внизу подпись: «Дед твой, Коля». Рядом короткое сообщение от мамы: «Он теперь так. Если не хочешь, можешь не отвечать».
Саша пролистал фото, увеличил, чтобы разобрать строчки.
«Сашка, здравствуй.
Пишу тебе с кухни. У меня тут новый друг — глюкометр. С утра ругается, если хлеба много. Врач сказал больше гулять, а куда я гулять буду, если все мои уже на кладбище, а ты в своём Питере. Вот и решил гулять по памяти.
Сегодня, например, вспомнил, как в семьдесят девятом мы с ребятами разгружали вагоны на станции. Платили копейки, зато можно было спереть пару ящиков яблок. Ящики были деревянные, с такими скобами по бокам. Яблоки кислые, зелёные, но всё равно праздник. Мы их ели прямо там, на насыпи, сидя на мешках с цементом. Руки серые, ногти в пыли, а зубы скрипят от песка. И всё равно вкусно.
Я это к чему. Ничего я не к чему. Просто вспомнилось. Ты не думай, я не собираюсь тебя учить жить. У тебя своя жизнь, у меня анализы.
Если захочешь, напиши, что у вас там с погодой и сессией.
Твой дед Коля».
Саша усмехнулся. «Глюкометр», «анализы». Внизу заметка от мессенджера: «Отправлено час назад». Он уже успел позвонить маме, та не взяла. Значит, действительно «теперь так».
Он пролистал чат. Последние сообщения от деда были ещё год назад: короткие голосовые с поздравлениями и одно «как там учёба». Тогда Саша ответил смайликом и пропал.
Сейчас он долго смотрел на фотографию с клетчатым листом, потом открыл окно ответа.
«Дед, привет. Погода — плюс три и мокро. Сессия — скоро. Яблоки теперь по сто двадцать за кило. С яблоками у нас всё плохо.
Саша».
Подумал, стёр «Саша», написал просто «Внук Саша.» и отправил.
Через несколько дней мама переслала новое фото.
«Сашка, добрый день.
Твоё письмо получил, прочитал три раза. Решил ответить обстоятельно. Погода у нас такая же, как у тебя, только без твоих модных луж. Снег с утра, к обеду вода, вечером корка льда. Я уже пару раз чуть не растянулся, но, видно, ещё не время.
Раз уж про яблоки зашёл разговор. Я тебе расскажу про свою первую работу, настоящую. Мне было двадцать, я устроился в цех. Мы делали детали для лифтов. Там было громко, вечно что-то грохотало, и в воздухе висела пыль. У меня были серые спецовочные штаны, которые нельзя было отстирать до конца, сколько ни три. Пальцы всё время в заусенцах, ногти в масле. Но я гордился, что у меня есть пропуск и что я захожу через проходную, как взрослый.
Самое приятное было не зарплата, а обед. В столовой наливали борщ в тяжёлые тарелки, и если приходил пораньше, можно было взять ещё кусок хлеба. Мы садились с ребятами за один стол и молчали. Не потому что не о чем говорить, а потому что сил не было. Ложка в руке казалась тяжелее гаечного ключа.
Ты сейчас, наверное, сидишь за ноутбуком и думаешь, что это всё археология. А я вот вспоминаю и думаю: я тогда был счастлив или просто не успевал задуматься.
Ты чем там занимаешься, кроме своей сессии. Работаешь где-нибудь. Или у вас теперь не работают, а только стартапы придумывают.
Дед Коля».
Саша прочитал, пока стоял в очереди за шавермой. Вокруг кто-то ругался, кто-то спорил, из динамика на кассе кричала реклама. Он поймал себя на том, что перечитывает про борщ и тяжёлые тарелки.
Он набрал ответ прямо там, облокотившись о стойку.
«Дед, привет.
Я подрабатываю курьером. Ношу еду, иногда документы. Пропуска у меня нет, только приложение, которое всё время виснет. Но я тоже иногда ем на работе. В смысле, не ворую, а просто не успеваю домой. Беру что подешевле, ем в подъезде или в машине у знакомого. Тоже молча.
Насчёт счастлив — не знаю. Я тоже не успеваю задуматься.
Но борщ в столовой звучит неплохо.
Внук Саша.»
Он хотел дописать про «стартапы», но решил, что это слишком объяснять. Пусть дед сам дорисует.
Следующее письмо было неожиданно коротким.
«Сашка, привет.
Курьер — это серьёзно. Я тебя сразу по-другому представил. Не как мальчика за компьютером, а как человека в кроссовках, который всё время куда-то спешит.
Раз уж ты рассказал про работу, расскажу про то, как я на стройке подрабатывал. Это было между сменами в цехе, когда денег не хватало. Мы таскали кирпичи на пятый этаж по деревянным лестницам. Пыль лезла в нос, глаза, уши. Вечером я приходил домой, снимал ботинки, а оттуда высыпался песок. Бабушка твоя ругалась, что я ей весь линолеум испортил.
Самое странное, что я помню не усталость, а одну деталь. На стройке работал один мужик, все его звали Семёныч. Он всегда приходил раньше всех и сидел на перевёрнутом ведре, чистил ножом картошку. Клал её в старую кастрюлю, которую приносил из дома. В обед ставил эту кастрюлю на плитку, и по всему этажу шёл запах варёной картошки. Мы ели её руками, посыпали солью из бумажного кулёчка. И мне казалось, что вкуснее ничего нет.
Вот сижу сейчас на своей кухне, смотрю на пакет с магазинной картошкой и думаю, что она уже не та. Может, дело не в картошке, а в возрасте.
Ты что ешь, когда устаёшь. Не из доставки, а по-настоящему.
Дед Коля».
Саша ответил не сразу. Думал, что сказать про «по-настоящему». В голове всплыло, как он прошлой зимой, после двенадцатичасовой смены, купил в круглосуточном магазине пельмени, сварил их в общажной кухне в старой кастрюле, где кто-то до него варил сосиски. Пельмени развалились, вода стала мутной, но он съел всё, стоя у окна, потому что стола не было.
Через два дня он всё-таки написал.
«Дед, привет.
Когда устаю, чаще всего ем яичницу. Две-три штуки, иногда с колбасой. Сковородка у нас страшная, но жарит. В общаге нет Семёныча, зато есть сосед, который постоянно что-то подгорает и орёт матом.
Ты много пишешь про еду. Ты тогда был голодный или сейчас.
Внук Саша.»
Отправив, он сразу пожалел последнюю фразу. Она показалась ему грубой. Но убирать уже было поздно.
Ответ пришёл быстрее, чем обычно.
«Сашка.
Насчёт голодный — хороший вопрос. Я тогда был молодой и всё время хотел есть. И не только суп и картошку. Хотел мотоцикл, новые ботинки, отдельную комнату, чтобы не слушать, как отец кашляет по ночам. Хотел, чтобы меня уважали. Чтобы заходил в магазин и не считал мелочь в кармане. Чтобы девчонки смотрели, а не проходили мимо.
Сейчас я ем нормально. Врач ругается, что даже слишком. Пишу про еду, наверное, потому что это то, что можно потрогать и вспомнить. Вкус супа проще описать, чем чувство стыда.
Раз уж ты спросил, расскажу одну историю. Только без выводов, как ты любишь.
Мне было двадцать три. Я тогда уже встречался с твоей будущей бабушкой, но у нас всё было шатко. В цехе объявили, что нужен человек в бригаду, которая поедет на Север. Деньги там платили хорошие, можно было за пару лет накопить на машину. Я загорелся. Уже представлял, как вернусь, куплю себе «Жигули» и буду возить её по городу.
Но был один момент. Бабушка твоя сказала, что не поедет. У неё здесь мать больная, работа, подруги. Сказала, что не выдержит там темноты и холода. А я ей ответил, что она меня тянет вниз. Что если она меня любит, то должна поддержать. Сказал грубее, но не буду тебе цитировать.
В итоге я поехал один. Через полгода мы перестали писать друг другу. Я вернулся через два года с деньгами и с машиной. А она уже вышла замуж за другого. Я потом долго рассказывал всем, что она меня предала. Что я ради неё, а она…
А если честно, я просто выбрал деньги и железо, а не человека. И ещё долго делал вид, что это было единственно верное решение.
Вот такой у меня был аппетит.
Ты спрашивал, что я чувствовал. Наверное, в тот момент я чувствовал себя важным и правым. А потом много лет делал вид, что не чувствую ничего.
Если не хочешь отвечать, можешь не отвечать. Я понимаю, что тебе сейчас не до стариковских историй.
Дед Коля».
Саша перечитал несколько раз. Слово «стыд» зацепилось, как крючок. Он поймал себя на том, что ищет между строк оправдание, но дед его не предлагал.
Он открыл новое сообщение, набрал «Ты жалеешь», стёр. Написал «А если бы ты остался», стёр. В итоге отправил совсем другое.
«Дед, привет.
Спасибо, что написал это. Не знаю, что тут сказать. У нас в семье про бабушку говорят так, как будто она всегда была только бабушка, без вариантов.
Я тебя не осуждаю. Я сам недавно выбрал работу вместо человека. У меня была девушка. Я тогда как раз устроился курьером, и меня начали ставить на хорошие смены. Я стал всё время на подработке. Она говорила, что мы не видимся, что я всё время в телефоне, что я устаю и срываюсь. Я отвечал, что надо потерпеть, что потом будет легче.
Потом она сказала, что устала ждать. Я сказал, что это её проблемы. Сказал тоже грубее, но не буду тебе цитировать.
Сейчас, когда я прихожу в общагу в одиннадцать вечера и разогреваю свою яичницу, я иногда думаю, что выбрал деньги и доставку вместо человека. И тоже делаю вид, что это было правильно.
Наверное, это семейное.
Саша.»
Письмо деда в этот раз было не на клетчатом листе, а на листе в линейку. Мама пояснила голосовым, что у него закончилась тетрадь.
«Сашка.
Про «семейное» ты хорошо сказал. У нас вообще любят всё сваливать на родню. Пьёт — потому что дед пил. Кричит — потому что бабка была строгая. А на самом деле каждый раз всё равно сам выбираешь. Просто иногда так страшно признаться, что проще придумать наследственность.
Я, когда вернулся с Севера, думал, что у меня теперь новая жизнь. Машина, комната в общежитии, в кармане деньги. А по вечерам садился на кровать и не знал, куда себя деть. Друзья разъехались, в цехе сменился мастер, дома меня ждали только пыль и старый радиоприёмник.
Однажды я поехал к дому, где жила твоя не ставшая бабушкой. Встал через дорогу, смотрю на окна. В одном окне свет, в другом темно. Я стоял, пока не замёрз. В какой-то момент увидел, как она выходит с коляской. Рядом идёт мужик, держит её за локоть. Они что-то обсуждают, смеются. Я спрятался за дерево, как мальчишка. Смотрел, пока они не ушли за угол.
Тогда я впервые понял, что никто меня не предавал. Я просто выбрал свой путь, а она свой. Только признаться себе в этом я смог лет через десять.
Ты пишешь, что выбрал работу вместо девушки. Может, ты выбрал не работу, а себя. Может, тебе сейчас важнее вытащить себя из долгов, чем ходить в кино. Это не хорошо и не плохо. Это просто факт.
Знаешь, что самое обидное. Что мы редко умеем говорить друг другу прямо: «мне сейчас важнее вот это, чем ты». Мы начинаем придумывать красивые слова, а потом все обижаются.
Я тебе это пишу не для того, чтобы ты побежал её возвращать. Я вообще не знаю, надо ли. Просто, может, когда-нибудь ты будешь стоять под чужим окном и поймёшь, что можно было сказать честнее.
Старый твой дед Коля».
Саша сидел на подоконнике в коридоре общаги, телефон грел ладонь. За окном тянулись по лужам машины, кто-то курил на крыльце. В соседней комнате кто-то включил музыку, басы глухо били в стену.
Он долго думал, что ответить. В голове всплыло, как он стоял под окнами бывшей, когда она уже перестала брать трубку. Смотрел на занавески, на свет в комнате, думал, что вот сейчас она подойдёт, отдёрнет, увидит его. Не подошла.
Он написал.
«Дед, привет.
Я тоже стоял под окном. Тоже прятался, когда увидел, как она выходит с каким-то чуваком. У него был рюкзак, у неё пакет с продуктами. Они смеялись. Я тогда подумал, что меня вычеркнули из жизни. А сейчас читаю тебя и думаю, что, может, я сам вышел.
Ты пишешь, что понял это через десять лет. Я надеюсь, что у меня получится быстрее.
Я не побегу её возвращать. Я, наверное, просто перестану делать вид, что мне всё равно.
Внук Саша.»
Следующее письмо было про другое.
«Сашка.
Ты спрашивал когда-то про деньги. Я не ответил, потому что не знал, с какой стороны подойти. Сейчас попробую.
В нашей семье деньги всегда были как погода. О них говорили либо, когда совсем плохо, либо когда неожиданно хорошо. Отец твой, когда был маленький, однажды спросил меня, сколько я получаю. Я тогда как раз взял подработку, было больше, чем обычно. Я гордо назвал сумму. Он округлил глаза и сказал: «Ничего себе, ты богатый». А я засмеялся и сказал, что это ерунда.
Прошло пару лет, и меня сократили. Зарплата стала вдвое меньше. Твой отец снова спросил, сколько я теперь получаю. Я назвал цифру, а он спросил: «А почему так мало. Ты что, стал хуже работать». Я тогда на него накричал. Сказал, что он ничего не понимает, что он неблагодарный. А он просто пытался соотнести числа.
Я потом много лет вспоминал этот разговор и думал, что именно в тот момент научил его не задавать мне вопросы про деньги. Он вырос и действительно никогда не спрашивал. Просто молча подрабатывал, таскал коробки, чинил кому-то технику. А я всё время думал, что он сам должен догадаться, как мне тяжело.
С тобой я не хочу повторять эту ошибку. Поэтому скажу прямо. Пенсия у меня небольшая, но на лекарства и еду хватает. На машину, конечно, уже не накоплю, да и не надо. Я сейчас коплю только на новые зубы, старые уже не справляются.
Ты сам-то как. Справляешься. Не в смысле, что я тебе сейчас начну переводить деньги и покупать тебе носки. Просто хочу знать, не ходишь ли ты голодный и не спишь ли на полу.
Если тебе неловко отвечать, можешь просто написать «нормально», я пойму.
Дед Коля».
Саша почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он вспомнил, как в детстве спрашивал у отца, сколько тот зарабатывает, и получал в ответ шутки или раздражённое «потом узнаешь». В итоге он вырос с ощущением, что деньги — это что-то стыдное, о чём спрашивать нельзя.
Он долго смотрел на текст, потом набрал.
«Дед, привет.
Я не хожу голодный и не сплю на полу. У меня есть кровать, даже с матрасом, не самым лучшим, но нормальным. Я плачу за общагу сам, потому что так договорился с отцом. Иногда задерживаюсь с оплатой, но пока никто не выселял.
На еду хватает, если не покупать лишнего. Иногда, когда совсем туго, беру смену побольше, тогда потом хожу как зомби. Но это мой выбор.
Мне неловко, что ты спрашиваешь, а я не могу спросить тебя в ответ. Типа: «дед, а тебе хватает». Но ты сам уже ответил.
Если честно, мне было бы проще, если бы ты просто написал «у меня всё ок» и не объяснял. Но я понимаю, что это я так привык, что взрослые ничего не рассказывают.
Спасибо, что написал про деньги.
Саша.»
Он долго вертел телефон в руках, потом добавил вторым сообщением:
«Если тебе когда-нибудь захочется купить что-то, а пенсии не хватит, ты скажи. Я не обещаю, что смогу, но хотя бы буду знать».
И отправил, пока не передумал.
Ответ деда был самым неровным из всех. Буквы плясали, строки уходили в сторону.
«Сашка.
Я прочитал твоё сообщение про «если не хватит». Сначала хотел написать, что мне ничего не надо. Что у меня всё есть, что я старый и мне только таблетки подавай. Потом хотел пошутить, что если очень захочу, то попрошу у тебя новый мотоцикл.
А потом подумал, что всю жизнь только и делал, что изображал из себя крепкого мужика, который всё может сам. В итоге остался стариком, который боится попросить внука о пустяке.
Поэтому скажу так. Если мне когда-нибудь очень понадобится что-то, чего я не могу себе позволить, я постараюсь не делать вид, что это не важно. Но пока у меня есть чай, хлеб, таблетки и твои письма. Это не пафос, это я по списку перечисляю.
Ты знаешь, я раньше думал, что мы с тобой совсем разные. Ты со своими этими… как их… приложениями, а я со своим радиоприёмником. А сейчас читаю тебя и вижу, что у нас много общего. Мы оба не любим просить. Мы оба делаем вид, что нам всё равно, когда на самом деле нет.
Раз уж мы пошли по честному пути, расскажу ещё одну вещь, о которой в семье не говорят. Не знаю, как ты к этому отнесёшься.
Когда родился твой отец, я был не готов. Я тогда только устроился на новую работу, нам дали комнату в общежитии, и я думал, что теперь-то заживём. А тут ребёнок. Крик, пелёнки, бессонные ночи. Я приходил с ночной смены, а он орал. Я злился. Один раз, когда он не замолкал, я так сильно швырнул бутылочку о стену, что она разбилась. Молоко растеклось по полу. Твоя бабушка плакала, ребёнок орал, а я стоял и думал, что хочу уйти и не возвращаться.
Я тогда не ушёл. Но много лет потом делал вид, что это был просто нервный срыв. А на самом деле это был момент, когда я был очень близко к тому, чтобы сбежать. И если бы сбежал, ты бы сейчас не читал эти письма.
Я не знаю, зачем тебе это знать. Может, чтобы ты понимал, что твой дед не герой и не пример. Я обычный человек, который иногда хотел бросить всё и исчезнуть.
Если после этого тебе захочется перестать мне писать, я пойму.
Дед Коля».
Саша читал, и внутри у него попеременно становилось то холодно, то жарко. Образ деда, который в его голове всегда был чем-то вроде тёплого пледа и запаха мандаринов на Новый год, вдруг наполнился другими красками. Уставший мужик в комнате общежития, ребёнок, крик, молоко на полу.
Он вспомнил, как прошлым летом, когда подрабатывал в детском лагере, накричал на мальчишку, который всё время ныл. Схватил его за плечо сильнее, чем надо, мальчишка испугался и расплакался. Саша потом всю ночь не мог заснуть, думал, что из него выйдет ужасный отец.
Он долго сидел над пустым окном сообщения. Пальцы сами набрали: «Ты не чудовище». Он стёр. Написал: «Я всё равно тебя люблю». Стёр, смутившись самого слова.
В итоге отправил.
«Дед, привет.
Я не перестану тебе писать. Я не знаю, что надо ответить на такие вещи. У нас в семье про такое не говорят. Про крик, про желание уйти. У нас все либо молчат, либо шутят.
Я прошлым летом работал в лагере. Там был мальчик, который всё время плакал и просился домой. Я однажды сорвался и накричал на него так, что сам себя испугался. Потом всю ночь думал, что я плохой человек и что мне нельзя иметь детей.
То, что ты написал, не делает тебя для меня хуже. Оно делает тебя живым.
Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь так же честно рассказать своему ребёнку, если он у меня будет. Но, может, я хотя бы попробую не делать вид, что всегда прав.
Спасибо, что не ушёл тогда.
Саша.»
Он нажал «отправить» и впервые поймал себя на том, что ждёт ответа не как вежливости, а как чего-то своего.
Ответ пришёл через два дня. В этот раз мама не прислала фото, а просто написала: «Он освоил голосовой, но просил тебя не пугать. Я переписала».
На экране появился новый снимок листа в линейку.
«Сашка.
Я читал твоё письмо и думал, что ты уже гораздо смелее меня в твоём возрасте. Ты хотя бы признаёшь, что тебе страшно. Я в твои годы делал вид, что мне всё нипочём, а потом ломал мебель.
Я не знаю, будешь ли ты хорошим отцом. И ты не знаешь. Это узнаётся только по ходу дела. Но то, что ты вообще задаёшь себе этот вопрос, уже много значит.
Ты написал, что я для тебя живой. Это, наверное, лучший комплимент, который мне говорили. Обычно про меня говорят «упрямый», «вредный», «своенравный». А живым меня давно никто не называл.
Раз уж мы дошли до таких слов, я хотел спросить тебя одну вещь, но всё стеснялся. Теперь спрошу. Если я тебе надоем своими историями, ты скажи. Я могу писать реже или только по праздникам. Мне важно не задушить тебя своим прошлым.
И ещё. Если тебе когда-нибудь захочется приехать просто так, без повода, я буду дома. У меня есть свободная табуретка и чистая кружка. Чистая — это я проверил.
Твой дед Коля».
Саша улыбнулся на словах про кружку. Он представил эту кухню, табуретку, глюкометр на столе, пакет картошки у батареи.
Он открыл камеру, сфотографировал свою общажную кухню. На снимке были: раковина с посудой, сковородка, которую он называл страшной, пачка яиц, чайник, две кружки, одна с отбитым краем. На подоконнике стояла банка с вилками.
Он отправил фото деду и дописал текст.
«Дед, привет.
Вот моя кухня. Табуреток две, кружек тоже хватает. Если ты когда-нибудь захочешь приехать просто так, я тоже буду дома. Ну, почти дома.
Ты мне не надоел. Иногда я не знаю, что ответить, но это не значит, что я не читаю.
Если хочешь, можешь рассказать не про работу и не про еду. Про что-нибудь, что ты никогда никому не рассказывал, но не потому, что стыдно, а просто не с кем было.
С.»
Он нажал «отправить» и вдруг понял, что только что задал вопрос, который раньше не задавал ни одному взрослому в своей семье.
Телефон лёг рядом на стол, экран погас. На плите тихо шипела яичница. В комнате за стеной кто-то смеялся. Саша перевернул яйца, выключил газ и сел на свою табуретку, представляя, как когда-нибудь напротив него на такой же табуретке сидит дед, держит в руках кружку и рассказывает очередную историю уже не на бумаге, а вслух.
Он не знал, приедет ли дед на самом деле и что будет дальше. Но от мысли, что у него есть человек, которому можно отправить фото своей грязной кухни и вопрос «а ты как», в груди стало спокойно и немного тесно.
Он взял телефон, открыл чат и просто посмотрел на список сообщений. На клетку, на линейку, на свои короткие «С.». Потом положил его экраном вниз, чтобы ничего не пропустить, если вдруг всплывёт новое уведомление.
Яичница остыла, но он всё равно съел её до конца, не спеша, как будто разделяя с кем-то ещё.
Конкретных слов «люблю» в переписке так и не появилось. Но между строк уже что-то было, и этого пока хватало обоим.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.