До начала ХХ века в культуре монгольских народов основной формой выражения и трансляции знания о прошлом были исторические сочинения, обобщённо называемые в науке хрониками или летописями. Традиции монгольского летописания были заложены в XIII веке, в эпоху единого государства, созданного Чингисханом. Этим объясняется значительное место, которое отведено во всех монгольских хрониках повествованию о происхождении и деяниях Чингисхана: его биография стала частью традиционного исторического нарратива, без которой невозможно было представить историю монгольского народа [Цендина 2007: 51–57]. В XVIII – начале ХХ вв. после вхождения бурят и калмыков в состав Российского государства у этих народов формируются собственные историографические традиции, отчасти продолжающие общемонгольскую, но в то же время и обладающие заметными отличиями. Позиционируя свои народы в качестве самостоятельных этносов, бурятские и калмыцкие авторы основное внимание уделяли этнической и локальной истории, отодвинув на второй план традиционный монгольский нарратив. Тем не менее, они не отрицали свою принадлежность к Монгольскому миру и, в частности, рассматривали Чингисхана как значимую историческую фигуру. В отличие от большинства монгольских хроник, где Чингисхану посвящён устойчивый блок сюжетов, ведущих своё происхождение ещё из литературы XIII в., в хрониках бурят и калмыков обращения к образу Чингисхана являются, с одной стороны, неустойчивой, факультативной частью исторических сочинений, а с другой – характеризуются большим разнообразием в силу отсутствия общей традиции и единого прототекста (каковым для монгольских летописцев служило каноническое жизнеописание Чингисхана, представленное в «Сокровенном сказании монголов»). В нашей статье мы рассмотрим специфику упоминания Чингисхана в исторических хрониках бурят и калмыков и выделим различные контексты и роли, в которых мог представать основатель Монгольской империи в данных сочинениях.
В большинстве бурятских и калмыцких хроник Чингисхан упоминается как основатель единого монгольского государства, эпоха которого выступает своеобразной точкой отсчёта для написания этнической истории. Судя по всему, для бурятских и калмыцких летописцев Чингисхан выступал наиболее отдалённой во времени исторической фигурой, через которую они могли уверенно соотносить свою этническую историю с общемонгольской. Например, Батур Убаши Тюмень в «Сказании о дербен-ойратах» (1819) пишет: «Говорят, что монгольские летописцы вели сказание о своих кочевьях с древнейших времён, но нынешним летописцам, которые отдалены временем от самих событий, трудно распутать беспорядок в их, быть может, тогда ясных рассказах происшествиях. Поэтому записываем в наше Сказание события со времён суту богдо Чингис хана» [Лунный свет 2003: 126–127]. Некоторые авторы в большей мере следуют за монгольскими хрониками, приводя в начале своего сочинения генеалогию Чингисхана от его легендарных предков и затем переходя к истории его воцарения. Так, хроники хори-бурятских летописцев Аюши Саагиева «Сочинение о генеалогии ханов…» (1843), Вандана Юмсунова «История происхождения хоринского народа одиннадцати отцов» (1875) и Шираб-Нимбу Хобитуева «История происхождения бурят 11 хоринских родов…» (1887) начинаются с повествования о предке Чингисхана – представителе тибетского царского рода, который переселился на монгольские земли и стал известен под именем Бортэ-Чино, отдалённым потомком которого является Чингисхан [Буряадай түүхэ бэшэгүүд 1998: 5–6; Бадмаева, Очирова 2018: 234–235; Бурятские летописи 2022: 111–113]. Эта версия ханской генеалогии возникла в монгольском летописании после принятия буддизма, когда для авторов хроник стало важно подчеркнуть давние связи монгольских ханов с Тибетом [Цендина 2007: 49]. Тот же заимствованный из монгольских хроник генеалогический нарратив помещён в начале «Сокращённой истории баргузинских бурят…» (1917) Цыжиба Цыренова [Румянцев 1956: 40–42]. По сравнению с названными сочинениями, в других хрониках повествования о Чингисхане и его предках более лаконичны. Например, хроника селенгинских бурят «История Пахлашкин-ламы» (кон. XIX в.) начинается с краткого сообщения: «В стародавние [времена] наш монгольский Чингисхан родился на берегу реки Онон в местности под названием Дэлюн-Болдок. [Это произошло] в 1162 году по русскому [летоисчислению]. Его нарекли Тэмуджин. Он был сыном Есугей-батора. В возрасте тридцати двух лет, в 1194 году, он стал монгольским ханом, обретя имя Суту Богдо Чингисхан. Этот хан был исполнен богатырских сил и способностей и привел под свою власть весь Китай, Тибет, Русь и прочих чужеземных ханов». На этом автор останавливается и отсылает читателя за дальнейшей информацией к монгольскому источнику — сочинению Санан-Сэцэна «Драгоценное сказание» (1662): «Предания о деяниях монгольских ханов-наследников в каждом поколении, начиная от Чингисхана, описаны в биографии Санан-Сэцэна, поэтому те, кому нужны подробные [сведения], должны обратиться к ней» [Бурятские летописи 2022: 279].
Чаще всего государство Чингисхана упоминается непосредственно в связи с историей бурят и калмыков как значимый этап их этнического прошлого: отмечается, что некогда все они входили в состав основанной Чингисханом империи. Калмыцкий автор Габан Шараб в своём «Сказании об ойратах» (1737), говоря о славном правлении Чингисхана, сразу отмечает: «Имел он у себя во владении мунгалов сорока родов и четыре рода дербен ойротов» [Лунный свет 2003: 84]. В бурятской «Истории образования Подгородного рода» (XIX в.) Долсам-Доржо Гемпилона повествование об отделении родоначальника Андахая от монголов начинается с констатации того факта, что «издревле три халха-монгольских хана являлись потомками Чингисхана» [Бурятские летописи 1995: 163]. Точно так же в «Истории Пахлашкин-ламы» рассказы о переходе разных родов селенгинских бурят из монгольского подданства в российское начинаются с упоминания Чингисхана, во владениях которого изначально проживали эти этнические группы [Бурятские летописи 2022: 295, 300, 306, 308, 310]. В. Юмсунов пишет, что народ хори, издревле живший у Байкала, участвовал в провозглашении Тэмуджина ханом [Бурятские летописи 2022: 113]. Тайша селенгинских бурят Дамби-Жалцан Ломбоцыренов в своей «Истории монголо-бурят…» (1868) приводит этногоническое предание, согласно которому бурятские родоначальники Бурядай и Хоридой были рождены одинокой шаманкой Асуйхан по воле божеств, при этом легендарную шаманку летописец называет представительницей «ойрат-бурят, подданных монгольского [императора] Чингисхана» [Бурятские летописи 2022: 209].
Некоторые бурятские хроники также подчёркивают, что территория проживания бурят и Сибирь в целом до вхождения в состав России находилась под властью Чингисхана. Д.-Ж. Ломбоцыренов пишет: «Земли, называемые Сибирь, были завоеваны Чингисом и издавна [находятся] в ведении монголов» [Бурятские летописи 2022: 216]. Анонимное «Краткое повествование о старинной истории Баргузина» (нач. XIX в.) так же сообщает: «территория, [простирающаяся] к востоку от Уральских гор, ранее находившаяся под властью предка бурят – Чингиса, со времен царя Грозного была подвергнута нападению Ермака» [Румянцев 1956: 37].
Интересно, что иногда эпоха Чингисхана также упоминается как время начала распространения буддизма среди монгольских народов. В хронике Ш.-Н. Хобитуева сказано, что Чингисхан «отправил посланников с подарками тибетскому Сакья-бандидо Дагба-Жалцану. Он выразил желание иметь лам для своей этой и будущей жизни и для распространения религии Будды в Монголии. Освободив от подати тибетских лам, он положил начало буддизму» [Бадмаева, Очирова 2018: 235]. То же самое утверждает «История Пахлашкин-ламы»: «Чингисхан признал в качестве ламы-учителя тибетского иерарха Сакья-пандиту Гунга-Джалцана и его сторонников. От них он распространил основы буддийской религии в Монголии, обратив всех монголов в последователей Учения» [Бурятские летописи 2022: 279]. Этот сюжет, очевидно, заимствован из монгольских хроник, где после провозглашения буддизма официальной религией монголов образ Чингисхана дополнился соответствующими деталями [Цендина 2007: 125–130].
В калмыцких исторических сочинениях Чингисхан фигурирует в ещё одной значимой ипостаси – как предок знатных родов, которым по наследству от великого правителя переходят различные привилегии и право на власть среди своих соплеменников. В сочинении Батур Убаши Тюменя приводятся обширные списки представителей калмыцкой знати, ведущих своё происхождение из рода Чингисхана [Лунный свет 2003: 129–131]. Здесь проявляется связь традиционного историописания у монгольских народов с легитимацией власти – не случайно большинство авторов бурятских и калмыцких хроник представляли привилегированные слои общества. Потому и «в «Сказании о дэрбэн ойратах» Батур Убаши Тюмэна легко улавливается стремление автора оправдать свои владельческие права» [Бадмаев 1975: 99].
В бурятских хрониках мы не обнаруживаем подобных генеалогических выкладок, что объясняется иной этнополитической структурой бурятского общества: в нём не было институтов, связанных с наследованием привилегий от средневековых монгольских ханов. Соответственно, не было и необходимости включать в исторический нарратив развёрнутые генеалогии, восходящие к эпохе Чингисхана. Однако в хори-бурятских хрониках присутствует другой примечательный генеалогический сюжет, утверждающий родство с Чингисханом не отдельного рода, а всего народа хори-бурят. В сочинениях А. Саагиева и В. Юмсунова легендарный родоначальник хоринцев Хоридой отождествлён с Хорилартай-мэргэном монгольских хроник, отцом Алан-гуа и, соответственно, предком Чингисхана [Буряадай түүхэ бэшэгүүд 1998: 5, 8; Бурятские летописи 2022: 112–113]. Кроме того, в хронике В. Юмсунова легендарный прародитель бурят и отец Хоридоя Барга-батор приходит из Тибета вместе с предком Чингисхана Бортэ-Чино. К такому взгляду на происхождение хоринцев авторы хроник пришли, когда попытались соотнести бурятские этногонические предания со сведениями монгольской письменной истории, причём их вывод не был принят бесспорно и стал предметом дискуссии в образованных кругах хоринского общества [Цыдендамбаев 1972: 176–184]. Надо полагать, что установление таких связей между историческими персонажами служило не только способом «включения своей этнической группы в контекст тибетской (буддийской) истории» [Дебенова 2024: 115], но и должно было повысить символический статус хори-бурятского этноса, доказав его причастность к почитаемому роду Чингисхана.
Образ Чингисхана встречается в исторических хрониках бурят и калмыков и в некоторых других контекстах, которые так же демонстрируют значимость этой фигуры для исторической памяти данных народов. В хрониках баргузинских бурят авторы особо подчёркивают связь своей местности с Чингисханом. Ц. Цыренов, ссылаясь на монгольские хроники и высказывания Доржи Банзарова, в самом начале своего сочинения, пересказывая генеалогию Чингисова рода, отмечает, что именно в Баргузине «жил предок великого монгольского народа Буртэ-Чоно-хан» [Румянцев 1956: 40]. Другой баргузинский летописец Цэдэбжаб Сахаров в своей хронике «Историческое предание о давнем прибытии баргузинских бурят в 1740 году с северо-западной стороны Байкала-моря...» (нач. 1880-х гг.) сообщает: «Есть места в Баргузине, о которых существуют древние предания о том, что [здесь] проходил Чингисхан» [Бурятские летописи 2022: 361]. Речь, вероятно, идёт о распространённых среди бурят топонимических и генеалогических преданиях, связывающих историю разных местностей и происхождение их населения с визитами Чингисхана [Исаков 2024: 391–393; Цыбикова 2022: 153–155].
Габан Шараб в «Сказании об ойратах», осуждая раздоры среди калмыцкой знати, рассказывает притчу о том, как Чингисхан преподал урок своим сыновьям: «…дав пять стрел, приказал ломать вместе, но как они не могли их переломить, то в научение сказал им: «Если они будут жить вообще согласно, будут де непобедимы, а если разделятся и не будут жить согласно, то рассеются» [Лунный свет 2003: 103]. В монгольской летописной традиции в этом сюжете речь изначально шла о сыновьях Алан-гуа, которых мать таким образом убедила не ссориться друг с другом. Калмыцкий автор, вероятно, привёл притчу с участием Чингисхана, поскольку его образ обладает непререкаемым авторитетом среди монгольских народов, а потому вложенное в его уста поучение должно производить наибольшее воздействие на читателя.
Можно заключить, что в исторических хрониках бурят и калмыков XVIII – начала ХХ вв. образ Чингисхана фигурирует в различных контекстах, варьирующих в зависимости от конкретной историографической традиции и авторского замысла. Чаще всего его имя упоминается в связи с созданием единого монгольского государства, эпоха которого выступает главной точкой отсчёта этнической истории монгольских народов, опираясь на которую бурятские и калмыцкие летописцы координировали свои нарративы с общемонгольской исторической традицией. Другой важный аспект образа Чингисхана заключается в его статусе родоначальника привилегированных родов, упоминаемых в генеалогической части калмыцких хроник. В хрониках хори-бурят Чингисхан помещается в общеэтническую генеалогию, обретая родственные связи с легендарным предком хоринцев Хоридоем. К образу Чингисхана летописцы апеллируют и в других контекстах, подтверждая его значимость для исторической памяти и идентичности монгольских народов.
Литература
- Бадмаев А. В. Калмыцкая дореволюционная литература. Элиста: Калм. кн. изд-во, 1975. 168 с.
- Бадмаева Л. Б., Очирова Г. Н. Летопись Ш.-Н. Хобитуева как памятник письменной культуры бурят. Улан-Удэ: Бэлиг, 2018. 287 с.
- Бурятские летописи / сост. Ш. Б. Чимитдоржиев, Ц. П. Ванчикова. Улан-Удэ, 1995. 199 с.
- Бурятские летописи / пер. Ж. Б. Бадагаров; введ., коммент., прил. Ж. Б. Бадагаров, Б. Нацагдорж, Н. В. Цыремпилов; отв. ред. Н. В. Цыремпилов. Улан-Удэ: Буряад-Монгол Ном, 2022. 432 с.
- Дебенова З. А. Генеалогические предания в текстах хори-бурятских исторических хроник XIX–XX вв. // Вестник СВФУ. 2024. № 3 (25). С. 111–118.
- Исаков А. В. Чингис-хан в фольклорных преданиях монгольских народов: мифологические рамки памяти // Монголоведение. 2024. Т. 16. № 2. С. 385–399.
- Лунный свет: Калмыцкие историко-литературные памятники / сост., ред., вступ. ст., предисл., коммент. А. В. Бадмаева. Элиста: Калм. кн. изд-во, 2003. 477 с.
- Румянцев Г. Н. Баргузинские летописи. Улан-Удэ : Бурят.-Монг. кн. изд-во, 1956. 152 с.
- Цендина А. Д. Монгольские летописи XVII–XIX веков: повествовательные традиции. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т., 2007. 272 с.
- Цыбикова Б.-Х. Б. Образ Чингисхана в фольклоре бурят // Томский журнал лингвистических и антропологических исследований. 2022. Вып. 3 (37). С. 149–159.
- Цыдендамбаев Ц. Б. Бурятские исторические хроники и родословные: историко-лингвистическое исследование. Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1972. 663 с.
- Буряадай түүхэ бэшэгүүд. 2-дугаар ном / найруулан зохёогшо Ш. Н. Чимитдоржиев. Улаан-Yдэ: БНЦ СО РАН, 1998. 144 н.
Оригинал статьи: Исаков А. В. Чингисхан в исторических хрониках бурят и калмыков // Культура Центральной Азии: письменные источники. 2025. Вып. 18. С. 115–123.
Телеграм-канал "Бурятская литература с Александром Исаковым"