— Так ты хочешь сказать, Ольга, — голос свекрови ломался, как старая ветка, — что мы продадим квартиру, где мой покойный муж, отец Кирилла, каждый плинтус своими руками прибивал?
Ольга стояла у кухонного окна, держа в руках чашку с остывающим кофе. Октябрьский дождь стекал по стеклу мутными ручьями.
— Я хочу сказать, Мария Николаевна, что пора решить вопрос с наследством. По справедливости. — Голос её был ровным, уставшим от многолетних объяснений.
— Справедливости? — Старуха с силой поставила фарфоровую чашку на блюдце, звонко стукнув. — Справедливо — это вы с моим сыном получите деньги, а я на старости лет буду по съёмным углам шататься, потому что на аренду с пенсии не хватит?
— Мам, тебя никто на улицу не выгонит, — вмешался Кирилл, не отрывая глаз от телефона на столе. — Мы же обсуждали: продаём эту большую, покупаем тебе современную однокомнатную, рядом с нами. Новый дом, лифт, никаких проблем с ремонтом.
— Однокомнатную! — передразнила Мария Николаевна, и её лицо исказилось обидой. — Я что, по углам жила когда? Чтобы теперь в коробке из-под спичек ютиться?
— Это не коробка, мам. Это нормальное жильё, а не эта… развалюха, — Кирилл замялся, подбирая слово, но оно вырвалось само.
Тишина в кухне стала густой и липкой, как кисель. Мария Николаевна медленно обернулась к сыну, и в её глазах запрыгали знакомые Кириллу с детства острые искорки.
— Развалюха? Это твой отец, Витя, полжизни здесь провёл! Стены шпаклевал, когда тебя ещё на свете не было! Паркет циклювал! Это не развалюха, сынок, это память. А вы с вашей законной половиной собрались память с молотка продать?
Ольга беззвучно выдохнула и отвернулась к плите, где на сковороде шипела картошка с луком. В комнате пахло едой, сыростью от промокшей на балконе ветоши и тем особым запахом старых вещей, который не выветривается никогда.
«Опять, — промелькнуло у неё в голове. — Каждый раз, как в тупик упираемся. Словно мы не родные люди, а стороны в тяжбе».
— Мама, мы не хотим тебя обидеть, — Кирилл попытался смягчить интонацию, стать взрослым и разумным. — Просто ситуация тупиковая. Ты одна в трёшке в центре. Мы вдвоём в съёмной однушке на окраине. Логично же объединить ресурсы.
— Логично? — Мария Николаевна резко поднялась со стула. — А где логика в том, чтобы старуху-мать из родного гнезда выкуривать? Ты свою долю имеешь по праву! Это твоё!
— Свою долю имею и я, — тихо, но чётко напомнила Ольга, всё ещё глядя на дождь за окном. — По закону о наследстве. Мы с Кириллом в браке.
— О-о-о, юрист наш нашёлся! — с притворным восхищением протянула свекровь. — Всё у неё по бумажкам расписано, по статьям!
Ольга промолчала. Прошла к раковине, открыла кран, чтобы шум воды заглушил этот разговор.
— Кирилл, сделай так, чтобы твоя жена со мной уважительно разговаривала. Не сюсюкается, а уважительно.
— Мам, она с тобой нормально разговаривает, — устало сказал Кирилл, потирая переносицу. — Она просто констатирует факты.
— Факты констатирует, — прошипела Мария Николаевна, — а по глазам видно — считает меня дармоедкой, на их шее сидящей.
Наступила тяжёлая пауза. С улицы донёсся визг тормозов, чей-то крик, потом всё стихло, остался только мерный стук дождя.
— Дармоедкой вы не будете, — наконец произнесла Ольга, вытирая руки. — Мы обеспечим вам достойный вариант. Просто… нужно наконец сдвинуться с мёртвой точки. Мы не вечные, ты не вечная. Жить сейчас надо.
— А ты, я смотрю, вечная, — усмехнулась свекровь. — Только с каждым годом наглее становишься.
Чашка в руке Ольги дрогнула, и ложка звякнула о блюдце.
— Мам, хватит, — беззвучно сказал Кирилл.
— А что? Мне, значит, рот зашить, пока меня обкрадывают? Чтоб я ещё хоть рубль сво́й отдала! Не для тебя, Оленька, мы с Витей горб гнули, на эту квартиру копили!
— Вы не для меня копили! — не выдержала Ольга, обернувшись. — Вы для сына старались! А я — его жена. Мы одна семья, вроде как.
— Семья? — фыркнула Мария Николаевна. — В семье муж головой должен быть. А у тебя он кто? Приложение к кошельку!
— Прекрати! — резко оборвал её Кирилл, ударив ладонью по столу. Задребезжала посуда. — Всё, точка. Я взрослый человек. И это наше с Ольгой общее решение.
Старуха уставилась на него — взгляд был остекленевший, полный такого горького разочарования, будто он на её глазах совершил самое низкое предательство.
— Значит, так, — прохрипела она, хватая со спинки стула свой клетчатый платок. — Решили — и хорошо. Живите своим умом. Только я своё не отдам. Никому. Пусть суд разбирается, кому что положено.
— И разберётся, — холодно бросила Ольга. — Документы у нас все в идеальном порядке.
Мария Николаевна, не глядя ни на кого, накинула платок, сунула ноги в стоптанные тапочки и вышла в коридор. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел.
Ольга опустилась на стул. В висках стучало. Кирилл неподвижно стоял у окна, его спина была напряжённой, угловатой.
— Довольна? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Довела до ручки.
— Я? — Ольга коротко и безрадостно рассмеялась. — Она сама себя двадцать лет до ручки доводит! И тебя, и меня, и всех, кто рядом. Ты просто перестал это замечать.
— Она моя мать, — глухо произнёс он.
— А я твоя жена. И я устала быть мячиком в вашей вечной игре.
Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл в комнату, тихо прикрыв за собой дверь.
Ольга осталась одна в кухне, пропахшей жареным и старыми обидами. На стене висели старые круглые часы с тихим хриплым тиканьем — они висели тут ещё с тех пор, когда Мария Николаевна называла её «доченькой» и учила солить капусту.
На следующее утро всё завертелось. Первой позвонила риелтор, весёлая женщина по имени Алевтина.
— Оль, привет. Ну что, уговорили старушку? Договор прислать?
— Пока нет, — вздохнула Ольга. — Обсуждаем.
Через час Алевтина перезвонила, и в её голосе появилась деловая озабоченность.
— Слушай, странный вопрос. Твоя свекровь случайно не собирается препятствовать? Мне тут коллега из агентства «Этаж» намекнул, что видел её у нотариуса на той неделе. Не за наложением ли запрета она бегала?
Ольгу будто слегка током ударило.
— Что? Наложение запрета? Она что, серьёзно?
— А ты думала, шутит? — Алевтина засмеялась без особой веселости. — Если она как собственник доли подаст заявление о запрете регистрационных действий — хоть сто риелторов найми, продать квартиру не сможешь. Только через суд.
— Господи, — только и смогла выдавить Ольга. — До суда она договориться не может?
— Люди, роднуль, на почве квартир с ума сходят. Моя практика показывает — с роднёй всегда хуже всего. Чужим хоть объяснить что-то можно, а свои… свои самые злые враги.
Вечером Кирилл вернулся пахнущий сигаретным дымом и осенней сыростью — верный признак того, что он заходил к матери.
— Ну что? — встретила его Ольга с порога, не давая разуться. — Был у неё?
— Был, — буркнул он, отстраняясь.
— И? Она что, правда к нотариусу ходила? Запрет налагать?
Кирилл снял куртку, долго вешал её на крючок, будто это было самое важное дело.
— Ходила, — наконец признал он. — Говорит, это её право. Чтобы мы с тобой без неё ничего не решили.
— А ты что сказал? Что это форменный идиотизм? Что мы же семья, а не конкуренты на аукционе?
Он молча прошёл на кухню, налил себе воды.
— Кирилл! Я с тобой разговариваю!
— А что мне говорить? — вдруг взорвался он, оборачиваясь. Ещё никогда он не повышал на неё голос. — Что она старая дура? Что она всё портит? Она же мать! У неё сердце пошаливает, давление! Я не могу на неё давить!
— А на меня можешь? — тихо спросила Ольга. — На нас с тобой? На наше будущее? Получается, её давление важнее?
— Не заводись, — он махнул рукой, снова уходя в себя. — Не сейчас.
— «Не сейчас», — повторила она за ним с горькой усмешкой. — Это всегда «не сейчас». Удобная позиция. Сидеть на двух стульях, а точнее — под маминым крылышком, прикрываясь моей спиной.
Он ничего не сказал. Прошёл в спальню, и вскоре оттуда донёсся звук включённого телевизора.
Недели две длилось это тягостное перемирие. Мария Николаевна не звонила. Кирилл делал вид, что много работает. Ольга чувствовала, как в душе нарастает тяжёлый, холодный ком. Она перебирала в голове варианты, звонила юристу, выслушивала малоприятные прогнозы о сроках судебных разбирательств.
А потом случилось то, что вмиг всё перевернуло.
Позвонила тётя Галя, соседка свекрови по лестничной клетке, голос её был взволнованным и испуганным.
— Оленька, родная, ты не в курсе? Машеньку нашу в больницу забрали. Скорую ночью вызывали.
Ольга замерла с телефоном у уха.
— Что с ней?
— Инсульт, говорят. Микроинсульт. Славу богу, вовремя хватились. В третьей горбольнице она.
Ольга сообщила новость Кириллу. Он побледнел, у него задрожали руки, когда он застёгивал куртку. Они молча доехали до больницы.
Палата на шестом этаже, запах антисептика, тихие стоны за ширмой. Мария Николаевна казалась маленькой и беззащитной, вся в трубках и проводах. Увидев сына, она слабо улыбнулась и попыталась что-то сказать, но речь была невнятной.
— Мама, всё хорошо, лежи, не волнуйся, — зашептал Кирилл, беря её беспомощную руку в свои.
Ольга стояла в дверях, чувствуя себя чужой и ненужной. Свекровь скользнула по ней взглядом, и в её мутных глазах вспыхнула прежняя, знакомая неприязнь.
— И ты… приперлась, — с трудом выговорила она. — Поглазеть на развал…
— Я пришла помочь, Мария Николаевна, — тихо сказала Ольга. — Сказать, что нужно — лекарства, что-то по дому…
— Помощь… твоя… — старуха с усилием отвернулась к стене. — Не нужна. Я… не померла ещё.
— Мама, перестань, — сухо сказал Кирилл, но в его голосе была скорее усталость, чем упрёк.
— Пусть… не прикидывается… — продолжала мать, задыхаясь. — Всё из-за неё… Сначала хату отнять, теперь здоровье…
Ольга сжала губы так, что побелели костяшки пальцев. Она развернулась и вышла в коридор. На этот раз она уходила не от ссоры, а от этой удушающей атмосферы вины, которая, казалось, висела в больничном воздухе.
Марию Николаевну выписали через десять дней. Левая рука плохо слушалась, речь немного замедлилась, но характер, как говорила тётя Галя, «ничуть не сломался, даже заострился». Кирилл взял неделю за свой счёт. Он носил матери продукты, готовил, убирался в квартире. Ольга держалась в стороне, предлагала помощь, получала сухое «спасибо» или кивок. Она понимала, что сейчас главное — не обострять, дать Кириллу вытащить мать из болезни.
Но однажды вечером, разбирая старые бумаги в ящике комода — искала свой диплом, — она наткнулась на пустую папку-скоросшиватель. Ярко-оранжевую, фирменную, из нотариальной конторы. Ту самую, в которой лежали все документы на квартиру, включая её нотариально заверенное согласие на продажу и свидетельство о наследстве. Папка была пуста.
Сердце ёкнуло. Она перерыла весь шкаф, залезла на антресоли, проверила ящик стола в гостиной. Ничего. Документы исчезли.
Она позвонила Кириллу. Он был у матери.
— Кирилл. Папка с документами на квартиру. Оранжевая. Ты не брал?
На том конце провода на секунду воцарилась тишина, слишком красноречивая.
— Брал, — наконец признался он. — Мама попросила. Говорит, хочет у себя перепроверить всё, списки какие-то сверить. Я не видел в этом ничего страшного.
— Не видел ничего страшного? — Ольгу начало трясти. — Кирилл, у неё лежит моё свидетельство о праве на наследство! Моё! И мое нотариальное согласие на продажу! Это важнейшие бумаги!
— Ну и что? Она же их не съест, — пробормотал он, защищаясь. — Отдаст, когда посмотрит.
— А если не отдаст? Если «потеряет»? Ты понимаешь, что без этих бумаг я не смогу ничего продать? Что она фактически держит нас в заложниках?!
— Ольга, хватит панику разводить! — его голос тоже зазвучал раздражённо. — Она не маньячка какая-то! Она просто пожилая, больная женщина, которая боится остаться на улице!
— Она боится остаться без контроля! — выкрикнула Ольга. — И ты играешь в её игру! Ты всегда играешь в её игру!
Он сбросил трубку.
Следующие дни Ольга прожила в лихорадочном ожидании. Она звонила юристу, описывала ситуацию. Юрист, пожилая женщина с сухим голосом, сказала:
— Ничего страшного. Свидетельство о праве на наследство можно восстановить, запросив дубликат. Согласие на продажу — переоформить. Это время, деньги на нотариуса и нервы. Но если она их уничтожит, это будет уже статья — уничтожение документов. Доказывайте, что это она.
— А если она их не уничтожит, а… использует? — осторожно спросила Ольга.
— Использует как? Продаст квартиру без вас? Невозможно, вы же тоже собственник. Сделает какую-то другую сделку? Для любой сделки нужно либо ваше личное присутствие у нотариуса, либо нотариально заверенная доверенность. У неё есть ваша доверенность?
— Нет, конечно! — воскликнула Ольга.
— Тогда успокойтесь. Максимум — неудобства.
Ольга попыталась успокоиться. Но внутренний голос твердил: «Не просто так. Она не просто так забрала бумаги».
Через две недели, в середине ноября, пришло заказное письмо с гербовой маркой. Из Управления Росреестра. Ольга вскрыла его дрожащими руками. Это было уведомление о регистрации перехода права собственности. В графе «Объект» значился адрес квартиры свекрови. В графе «Новый собственник» — «Иванова Мария Николаевна, единоличная собственность». Основание — «Договор дарения доли».
Ольга перечитала строки раз, другой, третий. Смысл не доходил. Потом дошел. Ледяной волной, от макушки до пят.
«Договор дарения доли». Её доли. Доли Кирилла. Но как? Без её подписи? Без её присутствия?
Она схватила телефон, почти не видя цифр.
— Кирилл, — её голос был хриплым, чужим. — Ты получил письмо из Росреестра?
— Какое письмо? — он звучал сонно.
— О перерегистрации квартиры. На твою мать. Полностью.
На другом конце наступила мёртвая тишина. Потом он прошептал:
— Что? Не может быть…
— Может! — закричала она. — Здесь чёрным по белому! Она подарила ей наши доли! Наши! Твою и мою! Но как она могла подарить МОЮ долю без меня?!
Она услышала, как он тяжело дышит в трубку.
— Я… Я не знаю. Она… она просила меня подписать какие-то бумаги, когда она в больнице ещё была, но лучше… Для ускорения продажи потом, типа. Я… не читал внимательно. Думал, это какая-то формальность…
— Ты ПОДПИСАЛ? — её крик сорвался в визг. — Ты подписал бумаги, не читая? Ты что, идиот? Ты подарил ей свою долю! А мою… мою она, должно быть, подделала. Мою подпись подделала. Господи, Кирилл, она совершила преступление! И ты ей помог!
— Ольга, успокойся! — закричал он в ответ. — Я сейчас позвоню ей, всё выясню! Должно быть, ошибка!
— Звони! — бросила она и разъединила вызов.
Она сидела на кухонном полу, прислонившись к холодильнику, и смотрела на официальную бумагу. Всё, о чём она боялась подумать, оказалось правдой. Мало того, что её обокрали, так ещё и с помощью её же мужа. Глухая, тупая ярость медленно сменялась леденящим чувством полной опустошённости.
Кирилл примчался через час. Лицо его было серым, глаза бегали.
— Я говорил с ней, — начал он с порога. — Она говорит… говорит, что это чтобы обезопасить себя. Что если мы продадим квартиру, мы её кинем. А так… так она полная хозяйка. А нам она потом… потом выделит деньги. Когда сочтёт нужным.
Ольга смотрела на него, не веря своим ушам.
— И ты… ты веришь в эту ахинею? Ты веришь, что она «выделит»? Она выкинет нас, Кирилл! Она уже выкинула! Юридически эта квартира теперь только её! У нас нет там ничего! Ни тебя, ни меня!
— Но она же мать! — в отчаянии воскликнул он. — Она не может так поступить!
— Может! — Ольга встала, подошла к нему вплотную. — Она уже поступила. И знаешь что самое гадкое? Ты ей в этом помог. Ты, её сын, предал не только меня, но и себя самого. Ради чего? Ради её спокойствия? Так она теперь спокойна. А ты кто? Без квартиры, без денег, с мамой-мошенницей на руках и с женой, которая тебя теперь презирает.
Он отшатнулся, будто её слова были физическим ударом.
— Я не хотел… Я не знал…
— Именно потому, что ты никогда ничего не хотел знать! — оборвала она. — Тебе удобнее закрыть глаза и сделать, как мама скажет. А теперь смотри, во что это вылилось. Нам придётся подавать в суд. На твою мать. За подделку документов, за мошенничество. И ты будешь там. На чьей ты стороне будешь, Кирилл? На стороне закона или на стороне мамочки?
Он молчал, уставившись в пол. Плечи его ссутулились.
— Я не знаю, — прошептал он наконец. — Я не могу…
— Вот и всё, — тихо сказала Ольга. Всё внутри неё вдруг стихло, остыло. — Всё, что мне нужно было услышать. Я не могу жить с человеком, который «не знает», на чьей он стороне, когда его жену обворовывают. Уходи.
— Ольга…
— Уходи. Сейчас. И забери свои вещи, когда решу, что могу на тебя смотреть без отвращения.
Он постоял ещё минуту, потом, не поднимая головы, вышел.
Судебная тяжба растянулась на полгода. Была назначена почерковедческая экспертиза. Подпись Ольги на договоре дарения оказалась поддельной, причём выполненной небрежно, с явными признаками копирования. Суд удовлетворил иск Ольги, признал сделку недействительной и восстановил её право собственности на долю в квартире. Дело о мошенничестве в отношении Марии Николаевны было выделено в отдельное производство.
Кирилл на суде присутствовал. Сидел на задней скамье, не смотрел ни на мать, ни на жену. Мария Николаевна после решения суда встала и, проходя мимо Ольги, прошипела ей в лицо: «Довольна, стерва? Сына отняла, теперь квартиру. Живи теперь с этим».
Ольга не ответила. Ей было всё равно.
Через месяц после суда Кирилл пришёл к той самой однушке, которую они снимали. Он постучал, и Ольга, выглянув в глазок, едва его узнала — осунувшийся, небритный.
— Можно? — спросил он глухо.
Она впустила. Он стоял посреди почти пустой комнаты — она уже собиралась переезжать.
— Она… мама… переписала квартиру обратно на меня. Всю. Себе оставила только право проживания, — быстро выпалил он, не глядя на неё. — Сказала, что устала. Что ты её победила.
— Я ни с кем не воевала, — спокойно сказала Ольга. — Я защищала то, что принадлежит мне по закону.
— Я знаю, — он кивнул. — Я… я был слепым идиотом. Я думал, что сохраняю мир. А на самом деле предавал тебя каждый день. Я это понял только сейчас, когда всё рухнуло.
Он замолчал, собираясь с духом.
— Ольга, я… Я понимаю, если ты не захочешь. Но… Я разорвал все отношения с матерью. Полностью. Я снял комнату в другом районе. Я готов… я готов начать всё с чистого листа. С тобой. Если ты дашь шанс.
Ольга смотрела на него долго. Она видела в его глазах искреннюю боль и раскаяние. Но она также чувствовала внутри пустоту, которую оставили эти месяцы борьбы, унижений и предательства. Любовь, которая когда-то была, теперь казалась чем-то далёким, почти чужим, как старая фотография, на которой невозможно узнать себя.
— Кирилл, — тихо начала она. — С чистого листа не начинают. Начинают с обломков. А у нас… у нас не обломки. У нас пепел. И ты не предавал меня «каждый день». Ты просто не был со мной. Ни в один из этих дней. И сейчас уже поздно пытаться стать моим мужем. Поздно только делать вид, что ничего не случилось.
Он закрыл глаза, его лицо исказила гримаса страдания.
— Значит… всё? — прошептал он.
— Всё, что могло быть между нами как между мужем и женой, — кивнула она. — Ты можешь остаться… человеком, которого я когда-то знала. Не более.
Он постоял ещё, беспомощно пошевелил губами, но ничего не сказал. Потом развернулся и ушёл, тихо прикрыв дверь.
Прошёл год. Ольга сняла небольшую квартиру у морского вокзала. Устроилась менеджером в крупное агентство недвижимости — горькая ирония судьбы не ускользнула от неё. Она продавала чужие дома, помогала другим семьям обустраивать жизнь, в то время как её собственная семья рассыпалась в пыль из-за квадратных метров.
Иногда звонила тётя Галя, делилась новостями. «Маша твоя совсем скучная стала, — говорила она. — Сидит одна, сын к ней раз в месяц на полчаса заскакивает, как на duty-free. Всё твердит: «Невестка, говорит, у меня стерва была, зато с характером. Мой-то Кирюша… мой-то без хребта вырос». Ольга слушала молча. Ей было уже безразлично.
Как-то раз, в начале следующего октября, прохожим днём, ей позвонили из нотариальной конторы, где когда-то оформляли наследство.
— Ольга Сергеевна? Вам пришло заказное письмо, оставленное на ваше имя. От Ивановой Марии Николаевны. Нужно вскрыть в присутствии нотариуса.
Ольга поехала, испытывая странное, плоское любопытство. Что ещё могла написать ей эта женщина? Новые обвинения? Проклятия?
В тихом кабинете нотариус вскрыл плотный конверт. Внутри лежало несколько листов. Завещание. И короткое, на отдельном листке, письмо, написанное неровным, подрагивающим почерком.
«Ольга.
Не жди оправданий. Их не будет. Я всё сделала из страха. Старость — это один сплошной страх. Остаться одной, без денег, в болезни. Я видела, как сын ко мне тянется, но к тебе тянется сильнее. И решила, что лучше быть страшной, но сильной, чем жалкой и беспомощной.
Я ошиблась. Сила оказалась кривой и злой. Я отравила ею и себя, и сына, и тебя.
Квартира теперь твоя. Полностью. В завещании я это подтвердила. Кирилл об этом знает и согласен. Пусть хоть это будет по-честному, как ты хотела.
И береги его. Если сможешь. Он слабый. Но он не злой. Виновата я.
Прости. Хотя знаю, что не заслуживаю.
М.Н.»
Ольга сидела на лавочке у подъезда нотариальной конторы, сжимая в руках этот листок. Октябрьский ветер гнал по асфальту жёлтые листья, небо было низким и однотонно-серым. Откуда-то из открытого окна соседнего кафе пахло жареной картошкой с луком — точно так же, как пахло в той самой кухне много лет назад, когда они ещё были семьёй.
Она не плакала. Не было ни злости, ни триумфа. Была только усталая, щемящая грусть за всех троих — за Марию Николаевну, за Кирилла, за себя. За ту любовь, которая, возможно, и была когда-то, но которую заела ржавчина страха, жадности и недомолвок.
Она встала, сунула письмо в карман куртки и пошла к метро. В кармане звякнули ключи. От её новой квартиры. От её новой, одинокой, но честной жизни. Без чужих долгов, чужих обид и чужих стен. Своей. Настоящей.
Конец.