— А ты подумай хорошенько, милая. Семейное счастье на бумаге не запишешь, а вот имущество — очень даже. И я не позволю, чтобы моего сына кинули как последнего лоха.
Голос у Людмилы Константиновны был ровный, спокойный, но каждое слово врезалось в воздух, будто гвоздь в доску. Она сидела на краю дивана в гостиной Марины, поправляя складки на юбке из дорогого костюмного твида. На улице стоял октябрь, тот самый, слякотный и беспросветный, когда отопление уже дали, но в углах всё равно веяло сыростью, а на подоконниках от дыхания собиралась влага.
Марина стояла у балконной двери, спиной к серому свету, и курила, хотя бросила три года назад. Сигарета была вынута из старой пачки, забытой в ящике стола, и горчила на губах.
— Людмила Константиновна, я ничего Егору не должна. И он мне — тоже. Мы взрослые люди, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И квартира эта — моя. Я её на свою премию первый взнос внесла, я ипотеку выплачивала, когда Егора ещё в проекте не было.
— В проекте, — повторила свекровь с лёгкой усмешкой, будто пробуя на язык незнакомое слово. — Как интересно ты выражаешься. У нас, в наше время, это называлось «встречаться». И если парень с девушкой всерьёз, то никаких «моё-твоё» не заводили. Всё общее. А иначе какая же это семья?
— Это не семья ещё, — отрезала Марина, резко затушив сигарету в стеклянной пепельнице. — Мы не расписаны. И этот… ваш договор — это даже не брачный. Это какая-то кабала.
Людмила Константиновна вздохнула, полный театральной, материнской скорби.
— Кабала… Мариночка, да мы же тебя в семью принимаем! Хотим, чтобы ты была защищена! Представь, случись что с Егорушкой — болезнь, не дай бог, несчастный случай — ты ведь не имеешь на него никаких прав. А так — ты законная доля, ты почти жена.
— Почти жена, — повторила Марина, и внутри у неё всё похолодело. — А вы — почти свекровь. И почти хозяйка здесь. Вы уже и полочки в ванной по-своему переставили, и мою сковородку выбросили, сказали, что она вредная. Я в собственном доме хожу на цыпочках, чтобы вам не мешать. Сколько можно?
Дверь с прихожей щёлкнула, и на пороге появился Егор. Он снял мокрые ботинки, лицо у него было серое, усталое, будто не с работы шёл, а тащил на себе мешок с цементом. Он сразу уловил напряжение, густое, как кисель.
— Опять? — спросил он глухо, не глядя ни на одну, ни на другую. — Я же просил. Хоть один вечер в тишине.
— Егорушка, мы с Мариночкой просто беседуем, — сладким голосом сказала Людмила Константиновна, поднимаясь. — О будущем. Ты же знаешь, я только за ваш покой.
Марина фыркнула. Звук вырвался против её воли, резкий и дерзкий.
— За покой? Вы за мой счёт его покой обеспечиваете. Чтоб ему спокойно было — у меня всё отнять.
Егор провёл рукой по лицу.
— Марина, хватит. Мама же желает добра.
— Желает, — кивнула Марина, и слёз уже не было, одна сухая, едкая ярость. — Особенно моей квартиры. Особенно моего дела. Уже и бухгалтера своего ко мне в офис прислала — «помочь разобраться». Я десять лет одна разбиралась, и всё было в порядке.
Людмила Константиновна сделала большие глаза.
— Как ты можешь так, Марина? Я же вижу, как ты устаёшь, одна тащишь всё на себе. Хочу облегчить! Семья должна быть крепостью, а не полевым штабом, где у каждого свой план.
— Крепость, из которой мне предлагают сдать все ключи, — сказала Марина. Она подошла к комоду, где под стопкой журналов лежала та самая папка. Вытащила её, швырнула на стол. Бумаги выскользнули, разлетелись. — Вот. Читай, Егор. Вслух. Особенно пункт третий.
Егор не двигался. Он смотрел на разбросанные листы, будто это были осколки битого стекла, на которые надо наступить.
— Я уже читал, — пробормотал он.
— Читал? А обсудить со мной? С той, кого это касается в первую очередь? Нет. Ты с мамой обсуждал. А мне — «подпиши тут, тут распишись, это формальности».
— Это и есть формальности! — вдруг взорвался он, и голос его сорвался на крик. — Чтобы потом не было претензий! Чтобы всё было по закону!
— По какому закону? — закричала в ответ Марина. — По закону жадности? По закону «всё забрать у дурочки, которая влюбилась»? Я тебе что, не говорила с самого начала? Никаких общих счетов, никаких долей, пока мы не поймём, живём мы вместе или просто так, временно! Ты соглашался!
— Я устал! — заорал Егор, и в его крике слышалась настоящая, животная усталость. — Устал от этой войны! Устал выбирать между тобой и матерью! Устал от твоей независимости, которая как стена! Ты никогда не нуждаешься ни в ком! Ни в помощи, ни в совете, ни в чём!
Марина отшатнулась, будто её ударили.
— Я… не нуждаюсь? А кто, когда у тебя тот проект провалился, платил за квартиру? Кто кормил тебя три месяца, пока ты на диване лежал и в потолок плевал? Моя независимость, Егор! Моя работа! Мои деньги! И теперь вы с мамой решили, что это всё — ваше? По какому праву?
Людмила Константиновна встала между ними, выпрямившись во весь свой невысокий рост.
— Хватит орать! Вы как базарные торговки! Егор, успокойся. Марина, сядь. Будем решать по-хорошему.
— По-хорошему уже не получится, — тихо сказала Марина. Она смотрела на Егора, а он смотрел в пол, в мокрый след от его же ботинок. — Ты знаешь, что самое мерзкое? Ты даже смотреть на меня не можешь. Потому что стыдно. И должно быть стыдно.
Он молчал. Щёки у него затряслись.
— Я не хотел тебя обидеть, — прошептал он. — Я просто… Мама сказала…
— Мама сказала! — перебила Марина, и сейчас в её голосе прорвалось всё: и обида этих месяцев, и унижение от едких замечаний за ужином, и страх за то, что строила годами. — Мама сказала — надо квартиру под общее право оформить. Мама сказала — у неё бизнес, надо доступ к счетам получить, «а то мало ли». Мама сказала — родишь, всё равно сидеть дома будешь, дело вести не сможешь, пусть Егор руководит. Ты что, мальчик? Тебе сорок лет, Егор! Когда ты уже сам что-то скажешь? Не мама, а ты!
Людмила Константиновна побледнела. Вся её сладкая маска сползла, обнажив холодное, железное лицо.
— Я не позволю тебе так говорить с моим сыном. Ты его в тряпку превратила, с твоей эмансипацией. Мужик должен быть главой семьи, а не придатком к успешной женщине!
— Так может, ему и надо было не успешную женщину, а ту, которую легко в кулаке держать? — бросила Марина. — Такую нашли бы. Молоденькую, глупенькую, которая бы перед вами на задних лапках танцевала. Жаль, я не такая.
Она повернулась, схватила с вешалки первое попавшееся пальто — оно оказалось Егоровым, слишком большим, пахнущим чужим табаком и холодом.
— Куда ты? — испуганно спросил Егор, наконец подняв на неё глаза.
— На воздух. А то задыхаюсь здесь, — сказала она, не оборачиваясь, и вышла на лестничную клетку, громко хлопнув дверью.
Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, когда она распахнула подъездную дверь. Дождь уже перестал, но с чёрных веток старых тополей ещё капало крупными, тяжёлыми каплями. Марина закуталась в чужое пальто и пошла, не разбирая дороги. Ноги сами несли её по знакомым дворам, мимо детских площадок с мокрыми, пустыми качелями, мимо гаражей с потёкшими ржавчиной воротами. Она шла, и в ушах стоял гул — от крика, от собственного бешеного сердцебиения.
«Никогда не нуждаешься». Эти слова жгли сильнее всего. Потому что это была ложь. Она нуждалась. Очень. В простой человеческой близости. В том, чтобы вечером прижаться к спине любимого человека и знать, что ты дома. В том, чтобы не делить мир на «своё» и «его», а просто жить. Но эта нужда, эта уязвимость — их-то как раз и использовали, как козырь. Сначала — мягко, «мы же заботимся». Потом — настойчивее. А теперь вот — прямо в лоб, с бумагами и юристами.
Она села на мокрую лавочку у бездействующего фонтана. Достала телефон. Ни звонков, ни сообщений. Тишина. Значит, там, в тёплой квартире, идут свои переговоры. Мать утешает сына. Объясняет, какая она, Марина, неблагодарная, жестокая, какая плохая хозяйка, как не умеет готовить, как разбрасывает вещи. Как не ценит его «жертву». Жертву чего? Жертву своего удобства?
Марина засмеялась в пустоту, и смех вышел горьким, надтреснутым. Она вспомнила, как всё начиналось. Егор такой застенчивый, немного потерянный после развода, умный, с грустными глазами. Он казался таким… невинным. Таким далёким от этих материнских игр. Он говорил: «Мать у меня сложная, но она меня одна вырастила, пойми». Марина понимала. Она сама выросла в строгости. Она старалась. Пекла, хоть и не любила, те самые пироги, которые Людмила Константиновна хвалила сквозь зубы: «Ну, на первый раз сойдёт». Убиралась до блеска перед её визитами. Молчала, когда та учила, как правильно стирать Егоровы рубашки, как будто Марина никогда в жизни стирального автомата не видела.
И где-то в глубине души она ждала, что Егор скажет: «Мама, хватит. Она всё делает прекрасно». Но он не говорил. Он отмалчивался, уходил в другую комнату, включал телевизор. А потом, ночью, обнимал её и шептал: «Ты у меня терпеливая. Она просто так привыкла. Она скоро привыкнет и к тебе».
Не привыкла.
Наоборот. Чем дальше, тем больше Людмила Константиновна чувствовала свою власть. Потому что сын не перечил. А не перечил он, как теперь стало ясно, не из сыновьей любви, а потому что в глубине души он с ней соглашался. Ему тоже было удобно, чтобы всё «лежало в общем котле». Чтобы была некая гарантия. Страховка от её, Марининой, возможной измены, ухода, ещё чего.
Телефон наконец вздрогнул. Сообщение от Егора.
«Вернись. Давай поговорим нормально. Без мамы».
Марина смотрела на эти слова. Каждая буква казалась фальшивой. «Без мамы». Ага. Значит, маму он уже отправил домой? Или она сама ушла, оставив ему чёткий план действий: «Успокой её, пусть вернётся. А там видно будет».
Она не ответила. Поднялась с лавочки, похолодевшей насквозь, и пошла назад. Не потому что поверила, а потому что убежать — не решение. Надо дожить этот вечер до конца. Надо посмотреть ему в глаза и понять, осталось ли там хоть что-то от того человека, в которого она когда-то поверила.
Квартира была тихой и, казалось, пустой. Свет в гостиной горел только настольной лампой, отбрасывая длинные тени. Людмилы Константиновны не было. Разбросанные бумаги с пола были аккуратно собраны в стопку и лежали на столе.
Егор сидел на том самом диване, где час назад восседала его мать. Он держал в руках стакан с водой, но не пил, просто крутил его, наблюдая, как блики скользят по стеклу.
— Я её отправил, — сказал он, не глядя на Марину. — Отправил на такси. Сказал, что мы сами разберёмся.
Марина скинула мокрое пальто, повесила на стул. Не стала спрашивать, о чём они говорили. И так было понятно.
— И как мы будем разбираться, Егор? — спросила она, оставаясь стоять посреди комнаты. — Ты будешь мне опять объяснять, что мама желает добра? Что я всё неправильно поняла?
Он поставил стакан со стуком.
— Нет. Не буду. — Он поднял на неё глаза, и в них была та самая усталость, но теперь смешанная с чем-то вроде решимости. — Марина, давай по-честному. Я… я не справляюсь. Мне страшно.
— Чего? — спросила она холодно.
— Всё потерять. Тебя. И это… всё. — Он махнул рукой вокруг, имея в виду, видимо, уют, который она создала, её успех, её стабильность. — Ты сильная. Ты всегда знаешь, что делать. А я… У меня работа шаткая, перспектив никаких, с прошлого брака алименты. Я чувствую себя… нахлебником. И мама это видит. И она предлагает решения. Плохие, может быть, некрасивые, но какие есть.
Марина слушала, и каменела с каждым его словом. Не оправдания «мамы», а признание собственной слабости. Собственной трусости.
— И её решение — ограбить меня? Юридически, но ограбить. Чтобы ты, на моём горбу, почувствовал себя увереннее?
— Не ограбить! — он снова вспыхнул, но уже без прежней силы. — Закрепить! Чтобы у нас было всё общее! Чтобы ты не смогла просто так взять и уйти!
Тишина повисла густая, тяжёлая. За окном проехала машина, луч фар мелькнул по потолку и пропал.
— Так вот в чём дело, — медленно проговорила Марина. — Тебе не спокойствия хочется. Тебе — гарантий. Что я никуда не денусь. Что буду терпеть и тебя, и твою мать, и всё, что вы придумаете. Потому что иначе — потеряет своё. Вернее, моё.
— Это жестоко, — прошептал он.
— Это правда, — безжалостно парировала она. — И знаешь что самое смешное? Если бы ты просто был со мной честен с самого начала… Если бы сказал: «Марина, я боюсь будущего, давай что-то придумаем, чтобы нам обоим было спокойно». Мы бы придумали. Я не монстр. Я люб… любила тебя. Но ты выбрал путь за моей спиной. С ней.
Он закрыл лицо руками, потер лоб.
— Я не знал, как сказать. Ты бы меня презирать начала.
— А сейчас я что делаю? — спросила Марина, и голос её вдруг дрогнул. — Сейчас я презираю тебя ещё больше. Потому что ты не просто слабый. Ты — подлый. Слабый человек просит о помощи. Подлый — строит ловушку.
Он ничего не ответил. Просто сидел, ссутулившись, маленький и жалкий на большом диване. И в этот момент Марина окончательно поняла — всё кончено. Не потому что мама вмешалась. А потому что человек, которого она выбрала, оказался пустым местом. Тенью, которую можно было наполнить любым содержанием. И наполнила им Людмила Константиновна.
— Я ухожу, — тихо сказала Марина.
Он вздрогнул, поднял голову.
— Куда? Это же твоя квартира.
— На несколько дней. К подруге. Мне нужно… не видеть тебя. Не видеть этих стен. Подумать.
— Марина, давай не будем… — он встал, сделал к ней шаг.
— Не подходи, — отрезала она, и в голосе зазвенела сталь. — Не трогай меня. Просто… будь здесь. Или не будь. Мне сейчас всё равно.
Она прошла в спальню, начала наскоро складывать вещи в спортивную сумку. Бельё, футболку, джинсы, косметичку. Всё делала быстро, автоматически, не давая чувствам прорваться наружу. Если сейчас разрешишь себе заплакать — сломаешься. Нельзя.
Егор стоял в дверях, наблюдал за ней.
— И что дальше? — спросил он глухо.
— Не знаю. Узнаешь, — бросила она, застёгивая молнию на сумке. — Ключи я с собой беру. Можешь тут жить, пока я не вернусь. Или можешь к маме уехать. Как удобнее.
Она прошла мимо него, пахнущего чужим потом и отчаянием, натянула своё, уже сухое пальто, взяла сумку.
— Марина, — он схватил её за локоть. Рука его была горячей и влажной. — Я же люблю тебя. По-своему.
Она медленно высвободила руку, посмотрела ему прямо в глаза.
— Это не любовь, Егор. Это — страх остаться одному. И желание приватизировать чужую жизнь, чтобы было не так страшно. Это очень, очень жалко. И очень мерзко.
И она вышла. На этот раз — уже насовсем. Она это знала. И, кажется, знал и он.
Лестница была тёмной, свет на площадке не горел. Марина спускалась, держась за холодные перила, и в глазах у неё стояла серая пелена. Только на улице, глотнув ледяного воздуха, она почувствовала, как сжимается горло. Но слёз не было. Была пустота. Огромная, зияющая, как чёрная дыра в месте, где ещё недавно билось сердце.
Она достала телефон, вызвала такси. Пока ждала, смотрела на тёмные окна своей квартиры на пятом этаже. Там, за одним из них, стоял он. И, может быть, звонил маме. Докладывал, что операция «Удержать» провалилась. Что добыча ускользнула. Что теперь делать?
Марина села в подъехавшую машину, назвала адрес подруги. И только когда автомобиль тронулся, она прислонилась лбом к холодному стеклу и наконец позволила себе закрыть глаза. Впереди были несколько дней тишины. А потом — решение. Тяжёлое, неизбежное, как хирургический разрез. Но сначала — надо было просто доехать.
Неделю Марина жила у подруги Кати в хрущёвской двушке на окраине. Комнатка была маленькая, заставленная коробками с детскими вещами — Катя ждала второго, — но здесь пахло яблоками, печеньем и спокойствием. Никаких намёков, никаких подковёрных игр. Просто утром — чай, вечером — разговоры ни о чём, просмотр старых сериалов. Это был своего рода карантин от токсичной любви.
Телефон молчал. Егор не звонил. Не писал. Тишина была красноречивее любых слов. Он либо сдался, либо, что более вероятно, консультировался с матерью, как действовать дальше. Марина почти не думала о нём. Мысли её были заняты другим — как разобрать то, что она раньше называла своей жизнью, на составные части. Квартира. Бизнес. Вещи. Ощущение, что тебя предали, — с этим можно было бы разобраться и позже, в тишине кабинета психолога. А вот юридические и бытовые последствия требовали действий немедленно.
На восьмой день утрома пришло сообщение. Не от Егора. От Людмилы Константиновны. Короткое и чёткое, как выстрел: «Марина, нам нужно встретиться. Без эмоций. Как деловые люди. По адресу: нотариальная контора на улице Ленина, 42. Завтра, 14:00. Будет и наш юрист. Егор согласен».
Марина перечитала текст несколько раз. «Наш юрист». «Егор согласен». Ни «пожалуйста», ни «будем рады». Приказ. Вызов на дуэль, где вместо пистолетов будут ручки и печати. Сердце ёкнуло, но не от страха, а от знакомой, едкой злости. Они не унимались. Они решили играть ва-банк, давить на неё формальностью, серьёзностью обстановки. Думали, она струсит, не придёт.
Она ответила одним словом: «Буду».
Катя, читавшая сообщение у неё через плечо, зашипела:
— Ты с ума сошла? Не ходи! Это ловушка! Они тебя там задавят этой своей важностью, наговорят с три короба!
— Надо, — твёрдо сказала Марина. — Надо посмотреть им в глаза. И надо, чтобы они увидели меня. Не испуганную невесту, а человека, который всё понял. Иначе они не отстанут. Будут считать, что я просто зализываю раны, а потом вернусь на тех же условиях.
Весь день она готовилась. Не к спору, нет. К молчанию. Она знала — любая её эмоция будет использована против: «видите, какая истеричка, с такой нельзя иметь дела». Она надела строгий тёмно-синий костюм, который обычно надевала на важные переговоры с клиентами, собрала волосы в тугой узел, надела минимальный макияж. Зеркало отражало незнакомое лицо — холодное, собранное, без единой слабины.
Контора нотариуса находилась в старом, но отреставрированном здании в центре. Высокие потолки, дубовый пол, пахло старыми книгами и дорогим кофе. В небольшой, но солидной приёмной их уже ждали. Людмила Константиновна в элегантном платье-футляре цвета бургунди, с жемчужным ожерельем. Егор рядом, в новом, явно только что купленном пиджаке, который сидел на нём мешковато. Он был бледен, не смотрел на дверь. И ещё один человек — сухопарый мужчина лет пятидесяти в очках в тонкой металлической оправе, с кожаным портфелем. «Их юрист».
— А, Мариночка, — встретила её Людмила Константиновна без тени улыбки, но с показной деловитостью. — Пунктуальность — это хорошо. Знакомьтесь, Андрей Викторович, наш правовед.
Марина кивнула, не протягивая руки. Села напротив них, положила на колени свою простую холщовую сумку.
— Я слушаю, — сказала она ровно.
Нотариус, пожилая женщина с умными, уставшими глазами, наблюдала за всем этим из-за своего стола, явно понимая подоплёку, но сохраняя профессиональную отстранённость.
Андрей Викторович открыл портфель, достал папку.
— Коллеги, давайте без лишних эмоций. У нас есть проект соглашения о совместном ведении хозяйства и распределении имущественных обязательств, разработанный с учётом интересов обеих сторон. По сути, это расширенная форма брачного договора, которую можно заключить и до регистрации брака, как в вашем случае. Он регулирует вопросы…
— Я не буду ничего подписывать, — спокойно перебила его Марина.
В комнате повисла тишина. Юрист смотрел на неё поверх очков.
— Простите?
— Я сказала, что не буду ничего подписывать. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Я пришла сюда, чтобы сказать это вам в лицо и чтобы нотариус это зафиксировала. На случай, если потом появятся какие-то «версии» о моих устных согласиях.
Людмила Константиновна сложила губы в тонкую ниточку.
— Марина, мы здесь не для пустой болтовни. Ты обещала подумать.
— Я подумала. Ответ — нет.
— Это безрассудство! — не выдержала свекровь, сбрасывая маску деловитости. — Ты губишь своё будущее! И Егора!
— Моё будущее — это моя ответственность, — не повышая голоса, парировала Марина. — А Егор — взрослый мужчина. Пусть сам о своём будущем позаботится.
Егор поднял на неё глаза. В них был испуг, замешательство и злость.
— Марина… мы же могли бы… Я же люблю тебя.
— Перестань, — резко сказала она, и в голосе впервые прорвалась дрожь, которую она тут же задавила. — Не позорься. Здесь не место для этого. Здесь место для бумаг. Вот ты хотел бумагу, которая тебя бы защитила. Получи. Моё официальное, нотариально заверенное несогласие.
Она повернулась к нотариусу.
— Можно ли у вас заверить мой письменный отказ от подписания любых соглашений, касающихся моего личного имущества, с гражданином Егоровым и его представителями?
Нотариус, скрыв лёгкую улыбку в уголках губ, кивнула.
— Разумеется. Это ваше право.
Андрей Викторович снял очки, начал протирать их платком.
— Марина Владимировна, вы понимаете, что, поступая так, вы ставите крест на ваших отношениях? И создаёте крайне неблагоприятный фон для любых будущих…
— Наши отношения уже мертвы, — перебила она. — Их убил не мой отказ, а ваше соглашение. Точнее, то, что за ним стояло. Жадность. И страх. И полное неуважение ко мне как к личности. Так что давайте без угроз. Они не работают.
Людмила Константиновна встала. Лицо её покрылось нездоровым румянцем.
— Ты… ты ничего не понимаешь в жизни! Ты эгоистка! Ты разрушаешь семью!
— Какую семью? — спокойно спросила Марина, тоже поднимаясь. — Ту, где свекровь лезет в каждую щель? Ту, где мужчина вместо того, чтобы строить свою жизнь, пытается приватизировать чужую? Это не семья. Это — корпорация по отъёму имущества. И я в ней участвовать не намерена.
Она подошла к столу нотариуса, взяла лист бумаги и ручку.
— Я напишу отказ прямо сейчас. В двух экземплярах. Один — вам, для вашего дела. Второй — мне. А потом я уйду. И прошу вас больше никогда не выходить на связь со мной. Никому из вас.
Егор вдруг вскочил, опрокинув стул.
— Марина! Да как ты можешь?! Мы же два года вместе! Два года! И ты вот так — из-за бумажек?!
Она обернулась, и в её взгляде уже не было ничего, кроме ледяного презрения.
— Не из-за бумажек, Егор. Из-за предательства. Ты предал меня. Не мама — ты. Ты позволил ей это сделать. Ты согласился. Ты принёс эти бумаги в мой дом. Ты стоял тут и слушал, как твой юрист рассказывает, как лучше разделить то, что я заработала. И даже сейчас, в этой конторе, ты не сказал: «Мама, отстань, это неправильно». Ты сидел и ждал, чем всё кончится. Как ребёнок на разборе полётов в директорском кабинете. Мне не нужен такой мужчина. Мне не нужен такой партнёр. Мне жалко потраченного времени. И всё.
Она быстро, чётким почерком написала два заявления об отказе, подписала, протянула нотариусу. Та, молча, поставила печать, расписалась, отдала один экземпляр Марине.
— Всё в порядке, — сказала нотариус. — Документ имеет юридическую силу.
Марина сложила бумагу, положила в сумку. Посмотрела на троицу. Людмила Константиновна смотрела на неё с ненавистью, в которой, впрочем, читалось и недоумение — план не сработал, добыча не только ушла, но и дала по зубам. Юрист смотрел в бумаги, делая вид, что его это не касается. Егор смотрел на неё, и в его глазах было что-то вроде прозрения, страшного и запоздалого. Он, кажется, только сейчас понял, что потерял. Не квартиру, не долю в бизнесе. Её.
— До свидания, — тихо сказала Марина и вышла из кабинета, не оглядываясь.
На улице был всё тот же пронизывающий октябрьский ветер. Она шла быстрым шагом, не чувствуя ни ног, ни холода. В груди было странное, пустое спокойствие. Сделан самый тяжёлый шаг. Сказаны самые страшные слова. Теперь можно было выдохнуть.
Но день на этом не закончился. Вернувшись к Кате, она обнаружила несколько пропущенных звонков с неизвестного номера и голосовое сообщение. Голос был мужской, незнакомый, грубоватый:
— Марина Владимировна? Здравствуйте. Это Михаил, слесарь из ЖЭКа вашего дома. Вы нам заявку оставляли на проверку стояка? Так вот, мы пришли, а у вас в квартире мужчина, ваш, видимо, он нас не пускает. Говорит, что вы всё отменили и ключей никому не оставляли. Но заявка-то у нас в работе. Разберитесь, пожалуйста, а то у соседей снизу уже потоп может начаться.
Марина почувствовала, как кровь отливает от лица. Егор. Он не ушёл из квартиры. И теперь он… что? Забаррикадировался там? Решил действовать по-другому — через саботаж, через создание проблем?
Она перезвонила слесарю, извинилась, сказала, что будет через сорок минут. Катя хотела ехать с ней, вызывать полицию, но Марина отказалась. Это был её фронт. Её последнее сражение в этой войне.
Подъезд встретил её знакомым запахом сырости и чистящего средства. Дверь в её квартиру была закрыта. Марина вставила ключ, повернула. Замок щёлкнул, но дверь не поддавалась — изнутри была заперта на цепочку.
— Егор! Открой! — сказала она громко, стуча кулаком в дерево.
Из-за двери послышались шаги.
— Марина? — его голос был хриплым, будто он не спал.
— Открой дверь. Сейчас придёт слесарь.
— Я никого не пущу. Это моя квартира.
— Это не твоя квартира. Это моя квартира. И ты в ней — гость, которого я прошу удалиться. Открой дверь сейчас же, или я вызову полицию. И соседи уже в курсе.
Минуту тянулось молчание. Потом послышался звук снимаемой цепочки. Дверь отворилась.
Егор стоял на пороге. За неделю он осунулся, оброс щетиной, глаза были красными. На нём был тот же спортивный костюм, в котором она видела его в последний раз. За его спиной квартира выглядела опустевшей и грязной. На полу валялись коробки из-под пиццы, пустые банки из-под пива.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она, не переступая порог.
— Живу, — угрюмо сказал он. — Мне некуда идти. Мама… мы поссорились.
— После конторы?
— Да. Она сказала, что я тряпка. Что всё испортил. Что теперь мне конец.
Марина кивнула. Логично. Когда инструмент сломался, его выкидывают.
— Мне жаль. Но это не моя проблема. Ты должен съехать. Сегодня. Слесарю нужно проверить трубы.
— А если я не уйду? — в его голосе зазвучал вызов, последний, жалкий лепет бунта.
— Тогда, как я и сказала, приедет полиция. И тебя выведут. По статье о самоуправстве. У меня на руках все документы на квартиру. И твои вещи будут вынесены в подъезд. Ты хочешь такого финала?
Он смотрел на неё, и вдруг в его глазах появились слёзы. Настоящие, горькие.
— Я не хотел… чтобы так… Я просто боялся…
— Знаю, — прервала она, безжалостно. — Ты боялся. И теперь пожинаешь плоды. Собирай вещи, Егор. У тебя час.
Она прошла мимо него в квартиру, открыла окно на кухне, чтобы выветрить запах затхлости и отчаяния. Потом позвонила слесарю, сказала, что может подниматься.
Егор медленно, словно во сне, стал собирать свои разбросанные по квартире вещи в рюкзак и большую спортивную сумку. Он делал это молча. Марина стояла в гостиной, смотрела в окно на темнеющее небо, не помогая и не мешая.
Когда слесарь пришёл, Егор уже стоял в прихожей в куртке, с сумками у ног. Он пропустил рабочего, кивнул ему, потом обернулся к Марине.
— Прости, — прошептал он так тихо, что она скорее угадала, чем услышала.
Она не ответила. Просто показала рукой на дверь.
Он вышел. Она закрыла за ним дверь, повернула ключ, щёлкнула задвижкой. И прислонилась лбом к прохладной деревянной поверхности. Слышала, как его шаги затихли на лестнице. Всё.
Слесарь поковырялся в ванной, сказал, что всё в порядке, просто соседи паникуют, расписался в заявке и ушёл. Марина осталась одна. В своей квартире. Которая вдруг показалась ей огромной, пугающе тихой и чужой. Здесь всё напоминало о нём. О его смехе, о его привычке разбрасывать носки, о совместных вечерах, которые когда-то казались счастливыми.
Она обошла все комнаты. В спальне на тумбочке всё ещё лежала его книга. На полке в ванной — его бритва. В холодильнике — банка с его любимыми мариноваными огурцами, которые принесла Людмила Константиновна. Марина методично, без эмоций, начала собирать всё это в большую чёрную мусорную сумку. Книгу, бритву, огурцы, забытую на балконе пару кроссовок, старую футболку, завалявшуюся под кроватью. Каждый предмет — как гвоздь, выдернутый из тела. Больно, но необходимо.
Когда сумка наполнилась, она отнесла её на лестничную клетку, поставила рядом с мусоропроводом. Не стала выбрасывать внутрь — пусть кто-нибудь из соседей возьмёт, если нужно. Ей не хотелось жестокости. Хотелось — чистоты.
Вернувшись, она села на пол в пустой гостиной, спиной к дивану. Темнота за окном была уже абсолютной, только фонарь во дворе отбрасывал жёлтый квадрат на потолок. Тишина звенела в ушах.
Вдруг в тишине раздался звук — тихое, жалобное мяуканье. Марина насторожилась. Звук доносился с кухни. Она встала, включила свет. На подоконнике, прижавшись к стеклу, сидел маленький, грязно-рыжий котёнок. Видимо, забрался по дереву с улицы. Он смотрел на неё огромными зелёными глазами и жалобно мяукал.
Марина открыла окно. Холодный воздух ворвался в кухню. Котёнок не убежал, только сморщился. Она осторожно взяла его на руки. Он был костлявый, мокрый, дрожал. Но тут же уткнулся мордочкой в её ладонь и начал громко мурлыкать.
И вот тогда, держа на руках это маленькое, беззащитное живое существо, Марина наконец заплакала. Тихо, без рыданий, слёзы просто текли по её лицу, капали на рыжую шерсть. Она плакала не по Егору, не по несбывшимся мечтам. Она плакала от облегчения. От того, что кошмар закончился. От усталости. От жалости к себе, к нему, ко всей этой глупой, ненужной истории.
Котёнок терся о её подбородок, мурлыкал, словно пытался утешить. Марина прижала его к груди, пошла искать что-нибудь, чтобы его накормить. В холодильнике, кроме тех самых огурцов, нашлась пачка творога. Она положила ему в блюдце. Котёнок набросился на еду так, будто не ел неделю.
Она наблюдала за ним, утирая слёзы тыльной стороной ладони. Жизнь, оказывается, шла своим чередом. Осень сменялась зимой. Люди расходились. Бездомные коты искали тепло. И нужно было просто продолжать делать то, что должно. Накормить голодного. Убрать своё пространство. Залечить раны.
Она назвала котёнка Рыжиком. Позвонила Кате, сказала, что всё кончено, что останется сегодня дома. Катя всё поняла по её голосу, просто сказала: «Молодец. Отдыхай».
Марина сделала себе крепкий чай, укуталась в плед, уселась на диван. Рыжик, наевшись, умостился у неё на коленях, свернувшись калачиком. За окном пошёл снег — первый, по-настоящему зимний, крупными хлопьями. Они медленно падали в свете фонаря, затягивая грязь и память о недавней слякоти белым, чистым покрывалом.
Завтра надо будет поменять замки. Позвонить юристу, чтобы убедиться, что никаких «сюрпризов» от бывших «родственников» не последует. Начать потихоньку приводить в порядок бизнес, из которого почти неделю выпадала. Жизнь состояла из таких мелких, практических шагов. И именно они, а не громкие слова и драмы, вели вперёд.
Марина погладила тёплую спинку котёнка, сделала глоток чая и впервые за долгое время почувствовала не боль, не злость, а просто — тишину. И в этой тишине уже слышался слабый, но устойчивый ритм. Ритм её собственной, ни от кого не зависящей жизни. Той, что была у неё до Егора. И та, что будет после него. Одинаково ценная. Одинаково её.
Снег за окном шёл всё сильнее, заметая следы.
Конец.