Марина повернула ключ в замке так тихо, словно взламывала сейф, а не заходила в собственную квартиру. Сердце колотилось где-то в горле. Только бы не звякнуть ключами. Только бы дверь не скрипнула. Иначе — скандал. Иначе — «сбой настройки» и «убийство вдохновения».
В прихожей было темно и душно. Спертый воздух, пропитанный запахом немытого тела и старых носков, ударил в нос. Марина поморщилась, ставя тяжелые пакеты на пол. Она отработала две смены подряд: утром — отчеты в офисе, вечером — подработка корректором. Ноги гудели, спина ныла.
Из комнаты донесся характерный звук: яростный стук по клавиатуре, который мгновенно сменился тишиной, стоило ей закрыть дверь. Щелчок мыши. Сворачивание окна.
Марина прошла в комнату. Виталий сидел перед монитором с выражением лица мыслителя, решающего судьбы мира. На экране был открыт пустой вордовский документ с одной единственной строчкой: «Глава 1. Тьма сгущалась». Курсор мигал, как пульс умирающего.
— Привет, — шепнула Марина.
Виталий медленно, театрально повернул голову. Его взгляд был полон страдания.
— Ты топаешь, как слон, — произнес он трагическим шепотом. — Я только поймал нить. Сюжетный узел почти развязался, и тут — бах! Твой ключ скрежещет, как ржавая пила. Всё рассыпалось. Три часа работы коту под хвост.
Марина вздохнула. Три года. Три года он пишет этот «Роман Века». За это время она успела закрыть половину ипотеки и выплатить кредит за тот самый игровой компьютер, который нужен был ему «для работы с тяжелыми текстовыми массивами».
— Прости. Я принесла ужин.
Виталий оживился. Он оттолкнулся ногой от стола и выехал на кресле в коридор, заглядывая в пакеты.
— Что там? Рибай? Или ты взяла вырезку для тартара? Моим нейронам нужен белок. Качественный, сырой белок.
Он выудил из пакета лоток с куриными бедрами. Посмотрел на него так, словно Марина принесла дохлую крысу.
— Курица? Опять? — голос Виталия задрожал от обиды. — Марина, ты издеваешься? Я же объяснял. Курица — это бройлерная резина, напичканная антибиотиками. Это еда для рабов, а не для творцов. Как я должен создавать шедевры, если ты пихаешь в меня этот суррогат?
— Виталик, стейки стоят как крыло... в смысле, очень дорого, — Марина осеклась, вспомнив запрет на банальные сравнения. — У нас бюджет расписан до копейки. Ипотека, коммуналка, интернет. Курица — это тоже белок.
— Ты заземляешь мой полет! — Виталий швырнул лоток обратно в пакет. — Ты убиваешь во мне творца своим мещанским бытом! «Бюджет», «ипотека»... Мелко плаваешь, Марина. Когда мой роман выстрелит, мы купим эту птицефабрику целиком и сожжем её. А сейчас мне нужно топливо для мозга, а не этот биомусор.
Он развернулся и укатил обратно к компьютеру.
— Жрать это я не буду. Сделай мне хотя бы омлет. И тихо! Я буду пытаться восстановить ментальную связь с космосом.
Марина стояла в коридоре, глядя на несчастную курицу. Внутри неё, где-то очень глубоко, начала подниматься горячая волна. Раньше она чувствовала вину. «Действительно, он же талант, ему сложно». Но сегодня, после двенадцати часов работы, чувство вины сменилось чем-то другим. Брезгливостью. Словно она обнаружила на своей кухне огромного, жирного таракана, который требует подать ему крошки от круассана, а не от черного хлеба.
Она молча пошла на кухню. Но не готовить омлет.