В тот день всё было слишком правильным.
Чёрные пальто. Мокрый асфальт. Гроб с лакированной крышкой, в которой отражалось серое небо. Венки с одинаковыми словами — «любим», «скорбим», «помним».
Я стояла рядом с его матерью и ловила себя на странной мысли: я не чувствую ничего. Ни слёз, ни боли, ни пустоты. Только напряжение, как будто сейчас должно что-то случиться.
Так бывает перед плохой новостью.
Тело знает раньше головы.
Когда священник начал говорить, я почти не слушала. Смотрела на руки мужа — сложенные, чужие, слишком спокойные. Эти руки обнимали меня вчера. Держали кружку на кухне. Искали ключи в карманах.
Теперь они ничего не держали.
— Держись, — шепнула свекровь, сжимая мой локоть.
Я кивнула.
Хотя держаться было не за что.
Именно тогда ко мне подошла женщина.
Я заметила её не сразу. Она стояла чуть в стороне, не рядом с родственниками, не с коллегами. В чёрном пальто, без макияжа, с усталым лицом. Она смотрела не на гроб — на меня.
Когда наши взгляды встретились, она вздрогнула.
А потом пошла прямо ко мне.
— Простите, — сказала она тихо. — Вы… вы его жена?
Голос у неё дрожал, но не от холода.
Я кивнула.
— Да.
Она глубоко вдохнула, словно собиралась нырнуть.
— Тогда… — она замолчала, сглотнула. — Тогда я должна вам кое-что сказать.
Я уже хотела попросить её уйти. Похороны — не место для разговоров. Но что-то в её лице остановило меня.
— Говорите, — сказала я.
Она посмотрела по сторонам, будто боялась свидетелей.
— У него была ещё одна семья, — сказала она. — Со мной.
Я не сразу поняла смысл фразы.
Слова были простыми, но в голове они не складывались.
— Простите? — переспросила я.
— Мы жили вместе восемь лет, — продолжила она, торопливо, будто боялась передумать. — У нас двое детей. Они… — она кивнула в сторону, — они здесь.
Мир сдвинулся. Не рухнул — именно сдвинулся, как плохо закреплённая мебель.
Я посмотрела туда, куда она указала.
Двое детей. Мальчик лет десяти и девочка помладше. Они стояли, держась за руки, и смотрели на гроб. Потом — на меня.
Их взгляды были слишком внимательными.
Слишком взрослыми.
— Это какая-то ошибка, — сказала я. И услышала, как мой голос звучит чужо. — Вы путаете.
Женщина покачала головой.
— Он обещал всё рассказать вам сам, — сказала она. — Я верила. До вчерашнего дня.
Я почувствовала, как у меня подгибаются колени.
— Как вас зовут? — спросила я.
— Лена.
Имя ничего не значило.
Как и всё остальное.
— Вы… вы знали, что он женат? — спросила я.
— Да, — ответила она честно. — Он говорил, что у вас сложный период. Что вы давно живёте как соседи. Что всё скоро закончится.
Я коротко усмехнулась.
Соседи. Интересное слово.
— А дети? — спросила я. — Они знают?
Она посмотрела на них и кивнула.
— Они знают, что у них есть папа. И что его больше нет.
Я отвернулась.
Слишком много воздуха. Слишком много людей. Слишком громко билось сердце.
Когда церемония закончилась, я не помню, как шла за гробом. Не помню, кто что говорил. Помню только, как дети снова посмотрели на меня, когда крышку опускали в землю.
Без злости.
Без страха.
С любопытством.
Как будто пытались понять, кто я им теперь.
Оказалось, я знала этого человека хуже всех
Мы прожили вместе пятнадцать лет.
Обычная семья. Так сказали бы все.
Работа, ипотека, отпуск раз в год. Он ворчал по утрам, я злилась, что он разбрасывает носки. Мы спорили из-за денег, мирились из-за ерунды. Он звонил мне днём, чтобы спросить, что купить к ужину.
Я знала, когда он врёт. Думала, что знаю.
Теперь я вспоминала детали, которые раньше казались мелочами.
Командировки, о которых нельзя было говорить подробно.
Телефон, который он переворачивал экраном вниз.
Улыбка, появлявшаяся без причины.
— Ты чего такой довольный? — спрашивала я.
— Просто хороший день, — отвечал он.
Я верила.
Иногда он задерживался.
— Пробки, — говорил он. — Совещание затянулось.
Я не проверяла. Не потому что была наивной. Потому что не хотела быть подозрительной.
Теперь каждая такая сцена вставала перед глазами, как улика.
— Вы знали? — спросила меня свекровь, когда мы остались вдвоём.
— Что именно? — ответила я.
Она смотрела на меня внимательно, слишком внимательно.
— Что у него кто-то есть.
— Нет, — сказала я. — Если бы знала, он бы здесь не лежал с этим лицом святого.
Она вздохнула.
— Мужчины… — начала она.
— Не надо, — перебила я. — Не сейчас.
Вечером, уже дома, я нашла в шкафу коробку с документами. Паспорт. Страховки. Бумаги на квартиру.
И ещё папку.
Я раньше её не видела.
Внутри — копии свидетельств о рождении. Двое детей. Его фамилия. Не моя.
Руки дрожали.
Но слёз всё ещё не было.
У него были дети. И они смотрели на меня
Через несколько дней Лена пришла ко мне сама.
Я открыла дверь и сразу узнала её. Она выглядела ещё более уставшей, чем на похоронах.
— Я не хотела… — начала она.
— Проходите, — сказала я. — Всё равно это уже произошло.
Она прошла на кухню, села, положив руки на колени.
— Я не знала, как правильно, — сказала она. — Дети спрашивают. Они хотят понять.
— Что именно? — спросила я.
— Кто вы.
Я посмотрела на чашку с остывшим чаем.
— Я тоже хочу это понять, — ответила я.
Она замолчала.
— Он вас любил, — сказала она вдруг. — Правда.
Я подняла на неё глаза.
— Не надо, — сказала я тихо. — Не делайте из этого что-то человечное.
Она кивнула.
— Простите.
Мы сидели молча. Две женщины, которых связал один человек, но не объединил.
— Вы будете претендовать? — спросила я наконец.
Она напряглась.
— На что?
— На всё, — ответила я. — Квартиру. Деньги. Его жизнь.
Она опустила глаза.
— Мне придётся. Ради детей.
Я кивнула.
Вот он.
Настоящий удар.
Я вдруг поняла, что похороны были только началом.
Настоящее прощание с ним — впереди.
Правда, которую уже нельзя сложить обратно
Документы оказались аккуратными.
Он вообще любил порядок — когда речь шла не обо мне.
В папке было всё: договор аренды на другую квартиру, оформленный на его имя. Банковский счёт. Страховка, где в графе «выгодоприобретатели» стояли не я и не его мать. Дети.
Я сидела за кухонным столом, тем самым, за которым мы завтракали по выходным, и ловила себя на странном ощущении: я как будто читаю чужую биографию. Про человека, которого знала пятнадцать лет — и не знала вовсе.
Телефон зазвонил неожиданно.
— Алло, — сказала я.
— Это нотариус, — представился мужской голос. — Речь идёт о наследственном деле вашего супруга. Вам будет необходимо прийти.
Я записала адрес, время. Положила трубку.
Только тогда меня накрыло.
Не слёзы — злость. Глухая, тяжёлая. Та, от которой сводит челюсти.
Он умер.
А продолжал разрушать мою жизнь.
Мы встретились у нотариуса.
Лена пришла с детьми. Они были аккуратно одеты, слишком серьёзные. Мальчик держал папку, как взрослый. Девочка всё время смотрела на меня исподлобья.
Я поймала себя на том, что не могу отвести взгляд.
Это были его глаза.
Его линия бровей.
Его привычка молчать, когда страшно.
— Проходите, — сказала нотариус.
Мы сели по разные стороны стола. Как на переговорах.
— Итак, — начала она. — Согласно документам…
Я слушала и не слышала.
Квартира, в которой мы жили, была оформлена на нас двоих. Но часть средств на первый взнос — с того самого счёта.
Машина — тоже.
Накопления — распределены заранее.
Он всё продумал.
— То есть, — перебила я, — он знал, что может умереть?
Нотариус замялась.
— Страховка была оформлена три года назад.
Три года.
Он жил со мной.
И параллельно строил план на случай, если исчезнет.
— Мама, — вдруг сказала девочка.
Лена наклонилась к ней.
— Что?
— Это она? — спросила девочка, глядя на меня в упор.
В кабинете стало тихо.
— Да, — сказала Лена. — Это она.
— А ты злая? — спросила девочка.
Я сглотнула.
— Нет, — ответила я. — Я просто очень устала.
Девочка кивнула. Как будто поняла больше, чем взрослые.
Самое унизительное — быть «той самой»
После нотариуса мы вышли на улицу.
Никто не знал, что делать дальше. Расходиться? Говорить? Делать вид, что мы чужие?
— Нам нужно будет общаться, — сказала Лена. — По детям. По вопросам.
Я кивнула.
— Я понимаю.
— Я не хотела… — снова начала она.
— Я знаю, — перебила я. — Вы здесь не главный персонаж.
Она вздохнула.
— Он обещал, что разведётся, — сказала она. — Каждый год.
Я усмехнулась.
— Мне он обещал отпуск на море.
Мы посмотрели друг на друга — и вдруг обе поняли: нас обманули одинаково. Просто по-разному.
— Он был хорошим отцом, — сказала она тихо.
Я посмотрела на детей.
— Наверное, — ответила я. — Со мной он был хорошим мужем. Иногда.
Это было самое страшное: он не был монстром.
Он был обычным.
И именно поэтому боль была такой липкой.
Когда дом перестаёт быть убежищем
Дома всё стало чужим.
Его рубашки. Его запах. Его кружка с отколотым краем. Я ловила себя на том, что ищу его шаги в коридоре. Потом вспоминала — и внутри что-то резко обрывалось.
Я выбрасывала вещи. Медленно. Без истерик.
Каждая вещь — как маленькое прощание с иллюзией.
В один из вечеров я нашла старый телефон. Его запасной.
Пароль подошёл сразу.
Дата рождения. Моя.
В переписках не было ничего романтичного. Ни признаний, ни стихов. Быт. Фото детей. Обсуждение школы. Покупки.
Он жил две жизни — одинаково скучно, одинаково тщательно.
И вдруг я поняла: он не выбирал.
Он просто не отказывался.
Последний разговор — уже без него
Через месяц Лена позвонила.
— Дети хотят прийти, — сказала она. — Они хотят посмотреть на ваш дом. Где он жил.
Я долго молчала.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Пусть приходят.
Они ходили по квартире осторожно, как по музею. Мальчик трогал полки. Девочка смотрела фотографии.
— Он здесь смеялся? — спросила она.
— Иногда, — ответила я.
— А с нами — чаще, — сказала она.
Не со злостью. Просто как факт.
Я кивнула.
Когда они ушли, я села на диван и впервые за всё это время заплакала.
Не по нему.
По себе.
По женщине, которая пятнадцать лет жила в доме, где была не единственной хозяйкой.
То, что остаётся навсегда
Прошло полгода.
Жизнь не стала легче. Она стала честнее.
Я больше не думаю, что знаю людей.
Я думаю, что знаю себя.
Иногда мне снится, что он возвращается и говорит: «Я всё объясню».
Во сне я всегда отвечаю одно и то же:
— Уже не надо.
Потому что есть вещи, которые нельзя развидеть.
И правду, которая приходит слишком поздно.
Я не стала сильнее.
Я просто перестала быть слепой.
И если вы сейчас живёте рядом с человеком и думаете, что знаете его до последней привычки — подумайте ещё раз.
Иногда похороны — это только начало.