Иногда он её узнаёт.
Это всегда происходит внезапно.
Она заходит в комнату, поправляет ему подушку, ставит стакан с водой — и вдруг слышит:
— Лена?..
И в этот момент внутри всё обрывается.
Она замирает. Боится вдохнуть, боится спугнуть. Медленно поднимает на него глаза.
— Пап… да. Это я.
Он смотрит внимательно. Долго. Как будто собирает её из кусочков. Морщит лоб.
— Ты… похудела, — говорит он и улыбается.
И эта улыбка — как нож. Потому что это он. Настоящий. Тот самый. На пять секунд.
— Немного, — отвечает она и садится рядом. — Как ты себя чувствуешь?
— Нормально, — говорит он. — А мама где?
Вот тут всё и заканчивается.
Мама умерла три года назад.
А он — забыл. Снова.
— Мама… — Лена сглатывает. — Мама на работе.
Он кивает. Принимает. Ему всегда легче принять ложь, чем правду.
Через минуту он уже смотрит сквозь неё. Рука беспокойно шарит по одеялу.
— А вы кто? — спрашивает он.
И она встаёт. Потому что дальше — хуже.
Они живут в режиме спектакля.
Улыбки. Спокойные голоса. Терпение.
«Ничего, пап, сейчас».
«Всё хорошо».
«Конечно, ты прав».
Брат заходит реже. Он говорит, что не может видеть, «как отец таким стал».
Мама бы сказала: «Каждый справляется как умеет».
Лена думает: ты просто сбежал.
Она не сбежала.
Она осталась.
Она знает, как он ест. Как нужно резать еду. Какую таблетку — когда.
Она знает, что ночью он может встать и пойти «домой».
Что может испугаться зеркала.
Что может заплакать без причины.
Иногда он злится.
— Уберите меня отсюда! — кричит он. — Вы меня держите!
Соседи привыкли.
Лена — тоже.
Она держит его за руки, говорит:
— Пап, это я. Ты дома. Всё хорошо.
Иногда он верит.
Иногда — нет.
Хуже всего — вечера.
Когда усталость накрывает так, что хочется лечь на пол и не вставать.
Когда он в сотый раз спрашивает, который час.
Когда она ловит себя на том, что отвечает слишком резко.
— Я же сказал! — срывается она однажды.
Он смотрит на неё испуганно. Как ребёнок.
— Не кричи… — шепчет он.
И ей становится так стыдно, что хочется исчезнуть.
Иногда они собираются всей семьёй.
Брат, его жена, Лена.
Отец сидит в кресле, улыбается.
— Ну как он? — спрашивает брат шёпотом, как будто это что-то меняет.
— По-разному, — отвечает Лена.
— Держись, — говорит брат. — Ты сильная.
Она кивает.
Потому что если скажет правду, разговор закончится.
Правда в том, что она не сильная.
Она просто не может уйти.
Когда гости уходят, отец вдруг оживает.
— Хорошие люди, — говорит он. — Друзья?
— Да, пап, — отвечает Лена.
— А ты… — он смотрит на неё внимательно. — Ты моя дочь?
Она кивает.
— Хорошая девочка, — говорит он. — Заботливая.
И от этих слов становится ещё тяжелее.
Самое страшное приходит не сразу.
Оно приходит в обычный день.
Когда он не узнаёт её совсем.
Когда отказывается есть.
Когда кричит ночью.
И она ловит мысль.
Тихую.
Короткую.
Чудовищную.
Пусть уже закончится.
Она застывает. Сердце колотится.
— Нет. Нет. Нет, — шепчет она себе. — Я не это имела в виду.
Но мысль не уходит.
Пусть закончится.
Пусть ему станет легче.
Пусть мне станет легче.
Она сидит на кухне, закрыв лицо руками, и понимает:
она только что пожелала смерти собственному отцу.
На следующий день он снова её узнаёт.
— Леночка, — говорит он ласково. — Ты чего такая бледная?
Она улыбается.
Улыбка даётся тяжело.
— Ничего, пап. Всё хорошо.
Он берёт её за руку. Сжимает слабо.
— Спасибо тебе, — говорит он вдруг. — Что не бросила.
И эта фраза ломает её окончательно.
Потому что он благодарит её за то, чего не понимает.
Потому что он уже не знает, что происходит.
А она знает слишком хорошо.
Ночью она лежит и смотрит в потолок.
Мысль возвращается.
Снова.
И снова.
Пусть закончится.
Она понимает, что это не жестокость.
Это усталость, доведённая до края.
Но вместе с этим приходит другое понимание.
Эта мысль никуда не денется.
Даже когда всё закончится по-настоящему.
Она останется с ней.
Как шрам.
Как вина без срока давности.
Как тайна, которую нельзя рассказать никому.
Утром она снова идёт к нему.
— Доброе утро, пап.
Он смотрит на неё пустым взглядом.
— Вы кто?
Она делает вдох.
Ещё один.
— Я Лена, — говорит она спокойно. — Я с тобой.
И остаётся.
Потому что это всё, что у неё есть.