Я всегда любила готовить по особым поводам. В такие вечера кухня становилась сценой, а я — кем‑то большим, чем просто уставшая женщина после работы. В этот раз повод был наш: годовщина знакомства. Я с утра прокручивала в голове тост про «новый этап», про отдых у моря, про то, что, может быть, пора подумать о ребёнке. Смешно: пока жарила мясо, ловила себя на том, что даже внутреннюю речь репетирую, подбираю слова, чтобы не звучать навязчиво, не напугать.
На плите тихо шипела сковорода, из духовки тянуло тёплым хлебом, на столе уже стоял салат в прозрачной миске. Я старательно разложила вилки и ножи, достала наши лучшие тарелки, те, которые обычно жалко использовать «просто так». В кувшине мерцал густой вишнёвый морс — почти как праздничный напиток, только без повода задумываться, можно ли потом садиться за руль. Часы на стене отстукивали секунды, и с каждым щелчком я думала: ещё чуть‑чуть, ещё пара минут — и он войдёт.
Игорь опоздал совсем немного, минут на десять, не больше, но я успела накрутить себя, представить глупости. Когда замок щёлкнул, я вытерла руки о полотенце и улыбнулась заранее.
Он вошёл каким‑то необычно лёгким шагом. Скинул куртку, небрежно повесил на крючок, вдохнул запахи из кухни и присвистнул:
— Как вкусно пахнет, Аннусь. У нас что, праздник?
Я чуть не рассмеялась от облегчения: да, праздник, наш, ты что, забыл? Но вслух сказала спокойно:
— Ну… можно и так сказать. Проходи, всё готово.
Он был в приподнятом настроении, шутил, обнял меня за талию мимолётно, по привычке, пока мы шли к столу. Я поймала это движение — знакомое, чужое одновременно. Мы сели. Я налила ему морс, себе тоже, поправила на столе салфетки. В его глазах плясали огоньки лампы, и на миг мне показалось: вот сейчас, именно сейчас идеальный момент для моего заготовленного тоста.
Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы начать, когда он поднял стакан раньше меня.
— Слушай, — сказал Игорь, улыбаясь так широко, будто собирался сделать мне сюрприз. — Я тут… созрел, короче. Решился наконец на важный шаг.
Я замерла с вилкой над тарелкой. В голове сразу вспыхнуло: неужели сам заговорит про отпуск? Или… про ребёнка? Сердце хлопнуло где‑то в горле.
— Я ухожу от тебя, — выдохнул он легко, почти радостно. — К другой женщине. Я уже нашёл квартиру.
На мгновение всё вокруг застыло. Щелчок часов растянулся до вечности. Запах жареного мяса вдруг стал приторным, навязчивым. Свет над столом резанул по глазам. В стекле балконной двери отразилась наша сцена: он — слегка поданный вперёд, с поднятым стаканом, я — с приоткрытым ртом, нелепо застигнутая в попытке произнести несуществующий тост.
Я не сразу поняла, что слышу. Слова разлетелись по комнате, как осколки, и я будто пыталась их собрать.
— Налить тебе ещё морса? — спросила я слишком спокойным голосом и сама удивилась ему.
И подлила, аккуратно, не пролив ни капли.
— Ты… что сказала? — Он чуть нахмурился, не сразу разобрав мою реплику.
— Я спросила, налить ли тебе ещё. — Я медленно поставила кувшин. — И… с кем, когда и как давно?
Он заметно расслабился. Видимо, мой тон показался ему признаком той самой «адекватности», о которой мужчины любят говорить в компании друг друга.
— Ну… Не знаю, с чего начать, — вдохновился он. — Ты её не знаешь. Она такая… лёгкая. Понимающая. С ней как‑то нет вечного напряжения, знаешь? Нет вот этого твоего контроля, усталости. Я рядом с ней будто заново дышать начал.
Пока он говорил, во мне поднималась лавина. Я видела перед глазами нашу первую съёмную комнату с матрасом на полу. Как мы тогда смеялись, что «живём как в кино», зато вместе. Видела, как он в тот год проваливал собеседование за собеседованием, как я ночами подрабатывала, чтобы нам хватило на первый взнос за квартиру. Видела его уставшие плечи и свои синяки под глазами. И вот сейчас эти плечи спокойно качались над тарелкой с моим ужином, а он перечислял мои «минусы», как в каком‑то списке недостатков товара.
— Ты стала… другой, Анна, — говорил он, размахивая вилкой. — Вечно недовольная, вечно чем‑то загруженная. Как будто потеряла себя. Всё в этих платёжках, каких‑то делах. Я прихожу домой — и дышать нечем.
— Я много работала, — автоматически сказала я. — Мы вместе так решили. Ты сам хотел эту квартиру.
Каждое моё объяснение повисало в воздухе, пустое, жалкое. Он отмахнулся рукой, будто от надоедливой мухи.
— Да ладно, опять начнём этот разговор? Я же не для того сегодня всё это. Я, между прочим, решил уйти по‑человечески. Красиво. Ужин, честный разговор. Без криков, без сцен. Мы можем остаться друзьями, спокойно всё поделить, чтобы никто не пострадал. По‑взрослому.
В этот момент меня пронзила мысль: он репетировал эту речь. Пока я жарила ему мясо. Пока гладила его рубашку. Пока складывала салфетки ровным веером. Он в это время подбирал слова о том, как уйти «красиво».
Внутри всё сначала свело, как от холода, а потом вдруг пришла какая‑то кристальная ясность. Я ясно увидела: если сейчас расплачусь, начну держать его за рукав, спрашивать, что я сделала не так, — он победит. Эта сцена навсегда останется его, той самой вечерней историей, которую он потом будет пересказывать новой женщине: «Она, конечно, поплакала, но в целом приняла всё достойно».
Я не хотела быть частью его рассказа.
Я медленно встала из‑за стола. Забрала его тарелку, как делала это сотни раз, — привычным, выверенным движением. Отнесла к раковине, не глядя на него.
— Когда ты планируешь уйти? — спросила я почти буднично, словно обсуждала время выезда к врачу.
— Ну… хоть сегодня, — он пожал плечами. — Я уже всё решил.
— Понятно, — кивнула я. — Тогда давай я помогу тебе собраться. У нас ровно две минуты.
Я сама не узнала свой голос. В нём не было ни злости, ни истерики — только ледяная вежливость, словно я хозяйка, провожающая гостя после долгого вечера.
Он усмехнулся, явно решив, что я шучу:
— Анн, ну брось. Какие две минуты?
Но я уже шла в спальню. Открыла шкаф. На одной штанге теснились его рубашки и мои платья — наша общая жизнь, сжатая до одной перекладины. Я вдруг заметила, как мало у меня самой одежды по сравнению с ним.
Я начала быстро стаскивать с вешалок его вещи. Рубашки, брюки, футболки — одна за другой, с сухим шелестом, они падали на кровать. Я не разбирала, что поновее, а что старое, просто сметала всё его. Его запах вдруг густо навалился в воздухе: смешение стирального порошка, одеколона, чего‑то тёплого, давно знакомого.
Я вытащила из‑под кровати чемодан, тот самый, с которым мы когда‑то впервые летели к морю. Тогда он казался мне символом свободы. Сейчас — просто вместительной коробкой для чужих вещей. Раскрыла крышку, стала запихивать туда рубашки и брюки с какой‑то яростной деловитостью. Я не складывала тщательно, как раньше, не разглаживала складки, не сортировала по комплектам. Мяла, заталкивала, лишь бы влезло.
Игорь появился в дверях спальни, растерянный.
— Подожди, — сказал он, — давай спокойно поговорим. Ты же всегда говорила, что всё можно обсудить…
Я продолжала. Его голос начал меня пугать меньше, чем собственная скорость. Каждое движение было точным, как в какой‑то учёной военной процедуре: взять — бросить — закрыть — толкнуть. Я чувствовала, как уходит из‑под него почва. Его уверенность, с которой он входил в эту квартиру, таяла у меня на глазах.
Я нашла его любимую кофту — ту самую, которую подарила ему много лет назад, когда он только устроился на новую работу. Он тогда сиял, как подросток, которому доверили что‑то важное. Я замерла на секунду, держа кофту в руках. Мягкая ткань обожгла ладони. Потом я резко бросила её в чемодан поверх всего. Как точку.
Захлопнула крышку, рывком затянула молнию. Чемодан издал глухой звук, словно выдохнул. Я выкатала его в гостиную. Игорь шёл следом, всё ещё что‑то бормоча про «театр» и «ну зачем так».
— Наши две минуты вышли, — сказала я спокойно. — Пойдём.
Я прошла к балкону и распахнула дверь. В лицо пахнуло ночным городом. Внизу светились окна чужих квартир. Там кто‑то только накрывал на стол, кто‑то, возможно, признавался в любви, кто‑то ещё верил обещаниям, которые мне уже не достанутся.
— Выйди во двор, — тихо попросила я. — Подышать. Тебе всё равно вниз. Сразу заберёшь свои вещи — и не придётся возвращаться.
Он фыркнул, но послушно пошёл в коридор за курткой, ворча что‑то вроде: «Ладно, раз тебе так легче».
Через пару минут его фигура показалась во дворе. Я смотрела на него из окна кухни — сверху, через стекло, как через экран. Такой знакомый силуэт в тёмной куртке, которая ещё утром висела у нас в шкафу. Он вышел на середину двора, оглянулся, пытаясь увидеть меня на балконе.
Я выкатила чемодан на балкон. Холодный металл ручки обжёг ладонь. Подняла чемодан на перила, почувствовала его тяжесть в плечах. Внизу Игорь вдруг понял, что я собираюсь сделать.
— Ты что делаешь?! — крикнул он снизу, голос сорвался.
Слишком поздно. Чемодан перевалился через перила и полетел вниз. Небольшая пауза — и глухой удар о землю. Я почти физически услышала, как лопается его выученная уверенность, как рассыпается по двору то, что он называл «уйти красиво».
За чемоданом полетели рубашки, галстуки, носки, свитера — я хватала охапками то, что осталось в шкафу, и швыряла вниз. Вихрь ткани закрутился в воздухе, нелепый фейерверк нашего общего прошлого. Оно больше не было общим — только его ношей, раскиданной по грязному асфальту.
Окна в доме одно за другим вспыхивали светом. Где‑то отдёргивалась штора. Чьи‑то силуэты застывали у стекла. Кто‑то уже поднял телефон, снимая происходящее. Мне было всё равно. Внизу Игорь метался по двору, пытаясь собрать в охапку свои вещи, то и дело поднимая голову к моему балкону.
Я опёрлась о перила, вдохнула поглубже и произнесла первую за весь вечер настоящую фразу. Не для него, для себя — но так громко, что она отразилась от стен дома:
— Ты свободен. Прямо сейчас. Как хотел. Возвращаться сюда не нужно.
Во дворе стало на миг так тихо, будто даже ветер затих. Потом кто‑то захлопнул форточку, где‑то наверху зазвенела посуда. Жизнь вокруг продолжилась. Только наша общая закончилась.
Когда Игорь, ругаясь и обрывая мне мобильник, наконец уполз с двора в машине, прижимая к себе пакет с кое‑как собранной одеждой, я медленно закрыла балконную дверь. В квартире воцарилась тишина такая плотная, будто здесь давно никто не жил.
Мобильник продолжал вибрировать на столе. Сначала звонил он — один вызов за другим. Потом высветилось его имя с припиской «мама». Потом пришло сообщение от общей знакомой: наверное, кто‑то из соседей уже успел написать в домовой разговор, добавить красок. Я перевернула мобильник экраном вниз и оставила его дрожать на скатерти, как пойманную рыбу.
Я убрала со стола недоеденный ужин. Счищала остывшее мясо с тарелок, выливала в раковину густой морс, который ещё час назад казался напитком праздника. Каждое движение было похожо на ритуал прощания с прежней ролью. Я больше не была женщиной, которая ждёт мужа с работы и жарит ему любимое блюдо.
В спальне зияли пустые участки шкафа. Там, где ещё утром висели его рубашки, теперь было просто свободное пространство. Раньше, когда я мысленно примеряла на себя сценарий расставания, эта пустота казалась страшной. А сейчас в ней вдруг проступило странное чувство облегчения. Как будто в комнате стало больше воздуха.
Я подняла взгляд — на верхней полке стояли мои коробки с редко надеваемыми вещами. Я впервые за долгое время подумала: а почему они вообще там, наверху, а не на виду?
В ванной его зубная щётка торчала в стакане рядом с моей, как чужой флажок на моей территории. Бритва лежала у раковины, оставляя маленькое мокрое пятно. В прихожей сиротливо стояла пара его кроссовок. Мелкие следы присутствия, которые не улетели с балкона. Первая порывистая мысль — всё сгребсти в мешок и выставить за дверь. Но я остановилась. Пусть пока будут. Как маленький музей только что умершей жизни.
Ночью квартира звучала по‑другому. Холодильник гудел громче обычного, потому что не с кем было переброситься словом и заглушить этот звук. Старый паркет в коридоре тихо потрескивал, будто осторожно пробовал новый режим без его шагов. Я впервые за много лет легла поперёк кровати, заняв всю ширину матраса, а не свою узкую полоску у края.
Перед тем как лечь, я подошла к балкону, отодвинула штору и выглянула вниз. Во дворе не осталось ни рубашки, ни носка, ни случайно высыпавшегося носового платка. Только пустой асфальт, на котором пару часов назад завершилась наша семейная история. Теперь она жила только в памяти случайных прохожих и в чужих мобильниках — как рассказ о женщине, которая выбросила мужа из своей жизни через балкон.
Я опустила штору, вернулась на кухню и налила себе в стакан оставшийся морс. Подняла его в пустоту:
— За то, что ты ушёл за меня, — сказала я полушёпотом. — На то, на что я сама не решалась.
Мой голос показался мне чужим и в то же время — самым честным за долгие годы.
Потом я села за стол, раскрыла портативный компьютер, который обычно включала ради рецептов и бытовых списков. На экране вспыхнул пустой белый лист. Вместо знакомой строки поиска я открыла новый файл и медленно набрала заголовок: «Мои желания».
Не его вещи, не наши счета, не планы на отпуск, в который мы уже никогда не поедем. Только то, что хочу я. Первые слова выходили неровно, в груди всё ещё жгло и ныло, но я ясно чувствовала: эта боль впервые за много лет принадлежит только мне. Не нам двоим, не «нам» вообще. Мне.
Я смотрела на мигающий курсор и понимала: именно в тот вечер, за тем несостоявшимся ужином, что‑то во мне закончилось — и что‑то началось.