Когда мы с Серёжей въезжали в эту двухкомнатную квартиру, я гладила ладонью голую стену в коридоре и думала только об одном: теперь у меня есть своё. Бумажка в тумбочке, где чёрным по белому написано, что жильё оформлено на меня, казалась спасательным кругом. Я верила, что это значит безопасность, тишину и право хотя бы закрыть за собой дверь.
Ремонт тянулся как бесконечная зима. После основной работы я подрабатывала: брала чужие отчёты, переводила скучные тексты, засыпала над клавиатурой, а по выходным переклеивала обои, протирала пыль с ещё не до конца собранной мебели. Вечером суставы ныли так, будто внутри них кто-то тихо стучал молоточком. Мечта была простой до смешного: горячая ванна, закрытая дверь и чтобы меня хотя бы пару часов никто ни о чём не спрашивал.
Серёжа тогда клялся, глядя прямо мне в глаза:
— Никого жить не приведу, слышишь? Гостить — пожалуйста, но жить с нами мы не будем. Это наш дом.
Я тогда улыбнулась, поверила. Глупо, да?
Свекровь звонила почти каждый день. Её голос в телефоне всегда звучал одинаково: чуть обиженно, чуть укоризненно, будто он уже по умолчанию был мне чем-то обязан. Она расспрашивала, что мы ели, сколько Серёжа спал, тёплую ли рубашку надел. Я слушала этот нескончаемый поток и механически мыла посуду, пока тёплая вода стекала по пальцам, а в углу раковины копилась густая пена.
— Мама волнуется, — объяснял он после очередного разговора. — Ты относись с пониманием. Она же одна.
Эти слова «она же одна» как будто оправдывали всё: звонки в позднее время, внезапные набеги «на часик» с пирожками и длинными лекциями о том, как правильно хранить крупу. Я молчала, сглатывала раздражение и говорила себе: потерплю, зато у нас свой угол.
В тот дождливый вечер я едва доползла до дома. В подъезде пахло сыростью и старой известкой, ступени были мокрыми, и капли с зонта стекали по рукам ледяными дорожками. Дома было полутемно и тихо. В кухне тихо гудел старенький холодильник, в раковине лежала одна кружка, на стуле — моя кофта. Я с такой нежностью на неё посмотрела, будто это был дорогой подарок: значит, я наконец могу переодеться, налить в ванну горячей воды и просто замолчать.
Я набрала воду почти до краёв, в воздух поднялся густой пар с запахом дешёвой пенки с лавандой. В ванной стекло запотело, лампочка светила мягко, чуть приглушённо. Я уже стянула с себя футболку, когда в коридоре резанул по ушам звонок. Не просто разовый — настойчивый, резкий, раз за разом. Будто кто-то нажал кнопку и не отпускал.
Сердце ухнуло куда-то в живот. Мы никого не ждали.
Я накинула халат, на бегу размазывая по лицу влагу, и побежала в коридор. Открыла… и у меня внутри всё осело.
На пороге стояла Людмила Петровна. Моя свекровь. В своём неизменном тёмном пальто, с уложенными волосами и выражением лица, будто это она здесь хозяйка. Рядом громоздились три чемодана, две потрёпанные коробки, сверху — огромный пакет, из которого пахло жареными котлетами и жареным луком.
— Ну привет, детки, — громко, почти торжественно сказала она, не дожидаясь приглашения, и шагнула внутрь, отталкивая сумкой мою дверь. — Я к вам. Насовсем. Ну… пока мне тяжело одной.
Слово «насовсем» ударило по голове, как крышка от кастрюли, упавшая на пол. У меня за спиной шумела вода в ванной, я слышала, как она плюхается о бортики, и этот звук вдруг стал каким-то нелепым и чужим.
Из комнаты выскочил Серёжа. Он даже на меня не посмотрел — кинулся к ней, как ребёнок.
— Мам, ты доехала! — он обнял её так крепко, что пакет с котлетами качнулся, ударив меня по колену. — Заходи, конечно. Я же говорил Аньке, что… ну… так сложились обстоятельства.
Я медленно захлопнула рот — только сейчас поняла, что стою с приоткрытым ртом, как школьница на замечании. «Говорил Аньке»? Когда? Мне никто ничего не говорил.
— Людмила Петровна, — голос предательски дрогнул, — а… как это — насовсем?
Она, не разуваясь, уже катнула один из чемоданов по коридору к комнате.
— Анечка, ну что ты, какие формальности, — ласково, но так, что внутри всё похолодело. — Я продала дачу, там мне больше делать нечего. Одна мне тяжело. Вы же семья. Пока у вас места хватает, поживу с вами. Тем более, — она бросила взгляд на потолок, где поблёскивал только что натянутый белый потолок, — ремонт вы тут неплохой сделали. Вместе и закончим. Я ещё и денег вложу. В нашу, семейную квартиру.
Слово «нашу» прозвучало особенно густо. Я ясно почувствовала, как что-то внутри меня сжимается в тугой узел.
Серёжа почесал затылок, избегая моего взгляда.
— Ань, ну… ты же сама говорила, что ей трудно. Пару дней, а там разберёмся. Так сложилось, честно.
Вот это «пару дней» я и выдавила из себя, чувствуя, как горит лицо:
— Ну… хорошо. Пару дней.
Ложь, в которую я хотела верить хотя бы ночь.
На следующий же день мне стало ясно: это не гостья. Это новая хозяйка. И я — лишняя.
Утром я вышла на кухню и остановилась на пороге. Моя кухня исчезла. Баночки с приправами, которые я аккуратно подписывала вечером, стояли раскрытые в пакете для мусора. Моя любимая приправа к пасте, доставшаяся от бабушки, сверху была щедро засыпана хлебными крошками.
— Людмила Петровна, это… — я подступила к пакету, будто к месту преступления. — Зачем вы выбросили?
— Анечка, ну что ты, — она стояла у плиты в моём фартуке, уже переворачивала котлеты на сковороде. В воздухе завис тяжёлый запах жареного масла, от которого мутнело в глазах. — Эту гадость есть нельзя. Сплошная химия. Я вам нормальную еду буду готовить. Мужику нужно есть по‑домашнему, а не вот это вот… — она неопределённо махнула в сторону мусора.
Моя сушилка для посуды перекочевала к окну, чайник — на другой край стола, скатерть с рисунком, который мы выбирали с Серёжей вечерами, исчезла — вместо неё лежала её плотная, с крупными розами.
— Я тут немного переставила, — пояснила она тоном, не терпящим возражений. — А то у вас всё как‑то без вкуса, честное слово. Холодно. Мужик приходит уставший, а тут какой‑то казённый угол.
Серёжа в это время сидел за столом, ел котлету и кивал:
— Ну да, мам, так уютнее.
Я молча налила себе чай. Чашка дрожала в руках. На подоконнике, рядом с моими кактусами, уже стояли её висячие фиалки в старых горшках. Земля под ними была рассыпана, листики липли к стеклу.
Вечерами свекровь устраивала долгие разговоры на кухне. Она громко обсуждала по телефону своих подруг, но очень быстро темы перескочили на меня. Я невольно слышала, хоть и закрывала дверь в комнату.
— Да, живу теперь у деток, — её голос разносился по всей квартире, такой знакомый, но теперь чужой. — Невестка у него… ну, что сказать… холодная девка. Карьеру она строит, а про семью думает в последнюю очередь. Сына моего вниз тянет, не растёт он с ней. Ничего, я порядок наведу.
Она залезала в мои шкафы, перебирала одежду.
— Зачем тебе столько платьев? — спрашивала, встряхивая мою любимую синюю юбку. — Ты же замужем, тебе для кого красоваться?
Однажды я застала её в комнате с раскрытым ящиком стола. Мои бумаги — договор на квартиру, какие‑то справки, аккуратно сложенные квитанции — лежали на кровати.
— Я просто смотрю, что у вас к чему, — невозмутимо сказала она на мой немой взгляд. — В семье не должно быть тайн. А то вы тут что‑то делите, а Серёжа и не в курсе.
У меня пересохло во рту. Я вдруг очень ясно ощутила себя не хозяйкой, а съёмщицей, забредшей чужой дом, где ей разрешили пожить за спасибо. И всё же я убеждала себя: потерпи. Может, наладится. Ради семьи.
За ужином она комментировала всё.
— Ань, ну ты на себя в зеркало давно смотрела? — спросила как‑то, когда я поставила на стол салат. — Лицо уставшее, волосы безжизненные. Ты же ещё молодая женщина. Мужику приятно, когда жена за собой следит. А ты всё работаешь, работаешь… Кстати, кем ты там у нас трудишься? Бумажки перекладываешь?
— Мне нравится моя работа, — спокойно сказала я, хотя внутри всё вспыхнуло.
— Нравится ей… — протянула она. — Женщина должна дома быть, а не по чужим конторам бегать.
Серёжа неловко засмеялся:
— Мам, времена сейчас другие.
— Времена‑времена… — отмахнулась она. — А уважение к старшим никто не отменял. Вот ты, Серёженька, меня слушай. Я тебе зла не пожелаю.
Он всё чаще вставал на её сторону. «Она же мать», «она добра хочет», «ну не обижайся», — повторял он, как заезженную пластинку.
Однажды вечером, за тарелкой её фирменного супа, она словно между делом объявила:
— Я дачу продала, вы же знаете. Деньги лежат. Я могу вложить их в ремонт нашей квартиры. Потолки доделаем, мебель нормальную купим. Только я не собираюсь вкладываться туда, где хозяйничает чужая девка. Верно говорю, сынок?
Ложка застыла у меня в руке. Суп пах сушёным лавровым листом и чем‑то терпким, но я ничего не чувствовала.
— Мама, какая «чужая»… — пробормотал Серёжа.
— А какая? — она уставилась на него в упор. — У вас семья или кто? Ты должен определиться. Я не позволю, чтобы тебя ломали, сынок. Ты мужчина или кто? Не отдавай всё управление деньгами и домом. Я свои накопления перепишу на тебя, если ты не дашь себя сломать. Порядок наведи. А то у вас женщина всем вертит, это неправильно.
Слово «женщина» явно означало меня, но звучало так, будто речь шла о какой‑то посторонней.
Мне вдруг стало очень тихо внутри. Как будто кто‑то выключил звук. Я смотрела на свои ладони, на обручальное кольцо, которое вдруг стало казаться тонкой проволокой, сжимающей палец. Я впервые ясно поняла: если сейчас я не встану за себя и за свой дом, я навсегда останусь гостьей в собственной квартире. Буду объясняться, оправдываться, уступать место — на кухне, в спальне, в своей же жизни.
Через несколько дней она выкатила в коридор очередной чемодан. Колёса глухо стукали по неровному линолеуму. В коридоре пахло её духами — сладкими, тяжёлыми, от которых у меня начинала болеть голова.
— Так, детки, — деловым тоном объявила она, — я подумала и решила. Мне удобнее будет в вашей комнате. Кровать там широкая, спина у меня болит. А вы пока поживёте на раскладушке в зале. Молодые, вам не привыкать.
Она уже толкнула дверь нашей спальни, словно это было само собой разумеющимся. Серёжа, потупив глаза, молча взял с кровати подушки и одеяло и, не глядя на меня, понёс их в зал.
Что‑то внутри меня щёлкнуло. Сухо, громко, как ломается ветка зимой.
Я встала в дверях спальни, опираясь рукой о косяк, чтобы не дрожать. Воздух был тяжёлый от её духов, от запаха моей же постели, смешанного с этим сладким ароматом, у меня закружилась голова. Но голос вдруг стал ровным и твёрдым, будто говорил кто‑то другой:
— Нет. В этой квартире я решаю, кто где живёт.
Мы встретились взглядами. Её глаза сузились, губы поджались. Серёжа застыл посреди коридора с подушками в руках, как мальчик, застуканный за чем‑то запретным.
В воздухе повисла тишина, такая плотная, что сквозь неё было слышно, как в батарее тихо шипит вода. Я понимала: назад дороги уже не будет. Начиналась война за мой дом.
Она первой пришла в себя.
— Это что сейчас было? — голос у неё сорвался на визг. — Ты мне тут кто, девочка, чтобы рот разевать? Я, между прочим, мать хозяина этой квартиры! Ты живёшь у нас, ешь за наш стол, а ещё смеешь мне указывать?!
Слово «у нас» больно кольнуло. В батарее по‑прежнему мягко шипела вода, но теперь этот звук тонул в её крике. В коридоре запах её тяжёлых духов смешался с запахом нашего стирального порошка, и от этой смеси меня мутило.
Серёжа метался между нами, всё ещё держал в руках подушки.
— Мам, ну хватит… — начал он, глядя куда‑то в угол.
— Это ты ей скажи «хватит»! — она ткнула в мою сторону пальцем. — Совсем обнаглела! Я ради вас дачу продала, помогать хотела, а она меня на улицу выталкивает! Бессердечная! Неблагодарная! Я тебе сына вырастила, а ты меня за это из дома гонишь!
Я чувствовала, как по спине бегут липкие мурашки, но голос оставался ровным:
— Я никого не гнала. Я сказала «нет». Это разные вещи.
— Ты слышала? — она повернулась к Серёже. — Она уже хозяюшкой себя называет! Вертит тобой, как хочет! Очнись, сынок! Жену можно найти другую, а мать у тебя одна!
Серёжа вздрогнул, как от пощёчины. Опустил подушки на стул, провёл ладонью по лицу.
— Ань, ну… — он смотрел уже на меня, но говорил её словами. — Зачем ты так жёстко? Мама права, нельзя же вот так. Она ж от сердца… Мама у меня одна.
Я молча прошла мимо них в прихожую, открыла верхнюю полку шкафа. Полиэтиленовый файл с документами шуршал, как сухие листья. Я вернулась и положила его на стол.
— Открой, — сказала я Серёже. — Почитай, на чьё имя оформлена квартира.
Он послушно вытащил бумаги. Я видела, как у него дёрнулся уголок губ, когда он прочитал мою фамилию.
— И что? — Людмила Петровна почти выплюнула эти слова. — Переписала на себя, да? Удобно устроилась! Пока ты, сынок, по чужим стройкам горбатился и долги отдавал, она тут бумажки оформляла!
— Когда мы поженились, — я смотрела только на Серёжу, — у тебя за спиной была гора проблем. Ты сам говорил, что без меня давно бы по чужим углам скитался. Это я нашла эту квартиру, это мои накопления легли в её стены. Я тебя не упрекала. Но и гостью из себя делать не позволю.
Она поняла, что привычное «я старая, мне плохо» на меня больше не действует. Лицо у неё вдруг перекосилось, рука улетела к груди.
— Ой… Серёжа… — она осела на диван, дыша шумно и на показ. — Всё… Сердце… Мне плохо… Это всё она, эта… Ведьма… Если ты её немедленно не выгонишь, я здесь, на пороге, умру! Ты хочешь, чтобы у тебя мать на руках умерла?
Он бросился к ней, стал подсовывать под спину подушки, суетиться, как привык с детства.
— Мам, не надо так, — бормотал он. — Успокойся, сейчас воды принесу…
— Никакой воды! — она резко распрямилась, глаза блеснули. — Либо я, либо она! Решай! Прямо сейчас! Иначе считай, что у тебя больше нет матери!
Эти слова прозвучали как выстрел. Я стояла, прислонившись к косяку, и видела, как у него внутри что‑то ломается. Он оглянулся на меня — растерянный, загнанный, как щенок, которого тянут на цепи.
— Аня… — голос у него сорвался. — Если тебя что‑то не устраивает… ну… собирай вещи и уходи. Я без матери не останусь.
В комнате будто выключили свет, хотя лампа по‑прежнему горела. Я услышала только своё дыхание — ровное, тихое. Всё, чего я так боялась, уже прозвучало. Бояться было больше нечего.
— Уходить буду не я, — сказала я негромко.
Она даже рассмеялась сначала — коротко, зло:
— Ой, послушайте, какая грозная… Куда ты нас выгонишь, интересно? Это мой сын, его дом!
Я развернулась и пошла в спальню. Снизу, из соседней квартиры, доносился запах жареного лука. Наш старый будильник на тумбочке размеренно отстукивал секунды. Я достала из шкафа два чемодана, поставила на кровать. Руки действовали сами: рубашки Серёжи, его брюки, носки, его станок для бритья, его любимая тёплая кофта. В другой чемодан — её вещи: халат с вытертыми локтями, баночки с кремами, её коробка с таблетками, аккуратно перевязанная резинкой.
Мне понадобилось, наверное, минут десять, но время растянулось. Я слышала, как в зале сначала гремит её голос, потом он срывается, как Серёжа шепчет что‑то успокаивающее. Когда колёса чемоданов глухо стукнули о порог спальни, они наконец поняли, что я делаю.
— Ты что удумала?! — она вскочила так резко, что подушки разлетелись по полу. — Поставь на место! Это мой дом! Мой сын!
Я не отвечала. Выкатила чемоданы в коридор, открыла входную дверь. На лестничной площадке пахло цементной пылью и чем‑то холодным, подъездным. Я аккуратно выставила чемоданы за порог, развернулась к ним.
— Ваши вещи здесь. Ключи можете оставить в почтовом ящике.
Она сначала застыла, не веря. Потом метнулась к двери:
— Ты не имеешь права! — закричала так, что наверху хлопнула какая‑то дверь. — Я тебя в суд подам! Я…
Она вцепилась в ручку ближнего чемодана и рванула его на себя. Чемодан качнулся, стукнулся об порог, ручка дёрнулась у неё в пальцах и выскользнула. Чемодан, словно живой, рванулся вперёд и, гулко подпрыгивая на каждой ступеньке, покатился вниз, гремя замками.
Людмила Петровна, чтобы не следовать за ним, инстинктивно схватила Серёжу за рукав. Он попытался её удержать, но сам потерял равновесие. Втроём — она, он и оставшийся чемодан — они неловко повалились на площадку, потом, спотыкаясь и цепляясь друг за друга, почти побежали вниз за своим багажом, пытаясь сохранить хоть какое‑то достоинство.
Последнее, что я увидела — её перекошенное от ярости лицо и его растерянные глаза. Я спокойно взяла за ручку дверь и закрыла её. Замок щёлкнул неожиданно громко.
В квартире наступила тишина. Такая, что было слышно, как в кухне тихо урчит холодильник и капает из крана редкая вода. Я стояла в пустом коридоре и вдруг почувствовала, как с плеч соскальзывает какая‑то невидимая тяжесть.
Телефон начал звонить почти сразу. Сначала — её имя на экране, потом вдогонку посыпались сообщения от двоюродных тёток: «Как тебе не стыдно», «Мать на улицу выгнала». Звонил Серёжа: сперва говорил жёстко, требовал впустить, кричал, что я всё разрушила. Потом голос стал тише, жалобнее: «Мы теперь по съёмным углам, ты хоть понимаешь?» Я смотрела на мигающий экран, клала телефон экраном вниз и шла мыть посуду, складывать вещи, разбирать шкафы.
Я вытряхнула из шкафа её халат, её старые тапочки, сложила в пакет и поставила у двери. Сняла с дивана её резаные наискосок салфетки, вымыла полы до скрипа. Переставила мебель так, как мне самой было удобно. На кухне освободилась половина полок, и я впервые за долгое время вдохнула запах собственного супа, не забитый её тяжёлыми специями. Через пару дней я вызвала мастера и поменяла замок. Новый ключ холодно звякнул в ладони — маленький, гладкий, как начало другой жизни.
Телефон всё звонил. Я отвечала редко, коротко. На длинные обвинительные сообщения — ни слова. Когда жалобы сменила тишина, в квартире стало ещё просторнее.
Прошло несколько недель. Был пасмурный вечер, из окна тянуло сырым асфальтом. Я сортировала бельё в стиральную машину, когда в дверь тихо позвонили. Не настойчиво, без прежнего уверенного трезвона — осторожно, как будто извиняясь.
На пороге стоял Серёжа. Один. Без чемодана, без мятой маминой сумки, без тяжёлых духов. На нём была та же куртка, но казалось, будто она стала ему велика. Глаза потускнели, под ними залегли тёмные круги.
— Привет, — сказал он тихо. — Можно войти?
Я молча отошла в сторону. Он прошёл в кухню, сел на край стула, как гость.
— Я… — он сглотнул. — Я нашёл маме отдельное жильё. Недалеко, но… своя дверь, свои ключи. Я понял. Дом — это не пристройка к её жизни. И не продолжение. Дом — это мы. Если ты ещё считаешь, что мы есть.
Я смотрела на его руки — нервно переплетённые пальцы, на обручальное кольцо, которое вдруг стало казаться ему чужим.
— Я хочу вернуться, — поднял он на меня глаза. — Но уже иначе. Без маминых ключей от нашей двери. Я готов… взрослеть, что ли. Ты только скажи, что ещё есть шанс.
Раньше в этот момент у меня бы дрожал голос, пересыхало бы в горле. Теперь внутри было тихо и ровно, как в квартире после генеральной уборки. Я уже знала: я не обязана спасать его ценой себя.
— Есть условия, — сказала я спокойно. — Полная отдельность от твоей матери. Никаких внезапных приездов с чемоданами. Все решения по этому дому — вместе. И с деньгами — полная ясность. Никаких тайн. Я подумаю, хочу ли я ещё раз впустить тебя в эту жизнь. И если впущу, то только на этих правилах.
Он кивнул, будто это был приговор, который он принял.
Я проводила его до двери. Он постоял на пороге, словно надеясь, что я сейчас скажу привычное «ну заходи». Но я только закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. За деревом притихли шаги, а в груди неожиданно легко расправились крылья.
Я выгнала из этой квартиры не только свекровь с её чемоданами, я выкинула с лестницы её власть над нашей жизнью. И впервые по‑настоящему почувствовала себя хозяйкой не только этого дома, но и собственной судьбы.