Если бы мне кто‑то тогда сказал, что я сама выкину мужа вместе с его любимым диваном в подъезд, я бы рассмеялась и обиделась. Я же за него, как за стеной, как я тогда думала. А он за мной, как за кормушкой, как оказалось.
Мы с Игорем познакомились на дне рождения подруги. Он был тем самым человеком, которого все моментально замечают. Шутки сыпались из него, как семечки, улыбка широкая, глаза смеются. Он умел слушать, наклонял голову, задавал вопросы, и казалось, что в эту минуту для него больше никого нет. Я тогда работала в маленьком офисе, жила в съёмной комнате, мечтала о семье и тишине. И вдруг — он. Легкий, смешной, немного ленивый, как мне казалось. «Да что ты всё переживаешь, успеется, проживём», — говорил он, когда я вздыхала о будущем.
Женились быстро, почти без раздумий. Небольшой стол, несколько близких людей, запах домашнего салата и дешёвых цветов, которые я потом ещё неделю перебирала, ставила в разные банки, лишь бы не выбрасывать. Мы сняли маленькую двухкомнатную квартиру возле станции. Старые обои, скрипучий пол и огромный коричневый диван в зале — якорь, вокруг которого крутилась вся наша новая жизнь.
Поначалу Игорь работал, хоть и без особого энтузиазма. Вечно опаздывал, что‑то забывал, но вечером приносил домой булочки, гладил меня по голове и ворчал на начальника. А потом был тот самый «приступ».
Я помню этот день до мелочей. На кухне пахло тушёной капустой и жареным луком, в окне висел серый осенний день. Игорь зашёл в комнату, побледнел, схватился за грудь и медленно сполз на пол. Глаза закатились, рот скривился.
— Ан… мне плохо… — выдохнул он.
У меня в ушах зашумело. Я звонила в скорую с дрожащими руками, заикалась, не могла вспомнить адрес. Сирена, резиновые подошвы на лестнице, запах лекарств и холодный металлический стук чемодана врача о наш порог. Его увезли, а я потом сидела на табуретке в коридоре больницы, слушала, как по коридору стучат каблуки, как хлопают двери, как кашляют люди. В нос бил запах хлорки, чуть сладковатый и приторный.
Врачи крутили головой: анализы в норме, сердце в порядке, «странная слабость, нужно наблюдать». Игорь лежал на койке, бледный, глаза грустные.
— Я больше так не могу, Ань, — шептал он. — Как будто силы высасывают. Чуть встану — темнеет в глазах.
Когда его выписали, он на работу не вернулся. Сказал, что не потянет, что любая нагрузка может его сломать. И я тогда… я поверила. Конечно, поверила. Любимый человек, страшные слова врачей, куча сложных терминов в бумагах, которые я и не пыталась толком понять.
Так в нашей жизни начался диванный период. Утром я вставала в шесть, когда за окном было ещё темно и тихо. На кухне шуршали пакеты, шипел чайник, пахло кофе и подгоревшими тостами. Я варила ему какие‑то каши, готовила таблетки по расписанию, раскладывала по блюдцам. Он лежал на своём диване, обложенный подушками и пледами, как принц в мягкой крепости.
Телевизор в зале почти не выключался. Днём там бубнили бесконечные передачи, сериал за сериалом, ночью — тихий гул, от которого у меня гудела голова. Игорь жаловался: то ноги сводит, то руки трясутся, то голова кружится. Стоило мне взять сумку и направиться к двери, он начинал тихо стонать, просил не задерживаться, говорил: «Сегодня особенно плохо, Ань, я прям ноги не чувствую».
Я мчалась на работу, днём решала чужие задачи, вечером брала подработку — вела отчётность для небольшой фирмы дома, ночами сидела с бумажками. Дома меня ждали не только счета за свет и воду, но и бесконечные очереди в поликлиниках. Я бегала по врачам вместо него, собирала справки, записывала назначения в потрепанную тетрадь.
В поликлинике всегда стоял одинаковый запах — старых стен, мокрых пальто и дешёвого мыла. Женщины в очереди громко обсуждали свои болячки, кто‑то смеялся, кто‑то ругался. Я клевала носом, сидя на жёсткой скамейке, а перед глазами плавали цифры его «анализов» и наши платежи за квартиру и всё остальное. Мне казалось, что если я упаду, то никто меня не поднимет.
Годы тянулись, сливаясь в одну длинную серую полосу. Игорь всё так же царствовал на своём диване. Пульт от телевизора в одной руке, телефон в другой. Он часами играл в игры по сети, кричал в наушники, смеялся, спорил. Но стоило мне войти в комнату, голос тут же менялся: становился тихим, жалобным.
— Это я так, чтобы отвлечься, — оправдывался он. — Если буду только о болезни думать, точно сломаюсь.
Иногда я ловила себя на том, что злюсь на него. Смотрю, как он протягивает мне кружку:
— Налей чаю, а? Мне вставать тяжело…
А внутри что‑то шепчет: «Тебе тяжело вставать, а мне не тяжело пахать сутками?» Но тут же накатывала вина. А вдруг и правда ему плохо? Вдруг я бессердечная? И я гнала от себя злость, как плохую мысль.
Странные мелочи начали выныривать постепенно. Однажды соседка с пятого этажа, тётя Лена, остановила меня у подъезда.
— Ань, а чего ты сумки такие тяжёлые таскаешь? — удивилась она. — Я вот сегодня вашего видела, так он с двумя огромными пакетами шёл, бодренький такой. Даже мне дверь придержал.
Я засмеялась как‑то натянуто:
— Да не, вы перепутали, наверное…
Но внутри всё сжалось. В другой раз в аптеке молодая женщина в белом халате сказала:
— Только передайте мужу, что лекарства обратно приносить нельзя. Это не первый раз. Мы же их под него заказали.
Я стояла с раскрытым ртом.
— Какие лекарства? Он всё пьёт, как положено…
— Ну… — она замялась. — Высокий такой, тёмноволосый. Говорил, что врач отменил, просил вернуть.
Я вышла на улицу, а шум машин слился в один гул. Лекарства, на которые я отдавала половину своей зарплаты, он сдаёт назад. Зачем? Куда деваются деньги?
Вечером я осторожно заговорила:
— Игорь, в аптеке сказали…
Он моментально вспыхнул:
— А, вот и началось! Ты больше веришь этим продавщицам, чем мне? Да я там вообще не был! Может, какой другой мужик приходил, а они свалили на меня. Ты хоть раз на мою сторону встань!
Он так убедительно возмущался, что я снова почувствовала себя виноватой. Легла спать с тяжёлой головой, слушая, как из комнаты доносится привычный шёпот телевизора и щёлканье кнопок телефона.
Перелом произошёл, когда я однажды полезла в нашу общую почту, чтобы найти квитанцию за коммунальные услуги. В глазах мелькали письма от банков, магазинов, какая‑то реклама. И вдруг — выписки по счёту, о котором я даже не знала. На имя Игоря. С регулярными поступлениями. Я открыла одну, вторую. Суммы были приличные, а получатель значился как будто я сама: мои переводы на его «лечение», те самые деньги, которые я ему отдавала наличными, чтобы не отсвечивали в общих расходах.
Он их не тратил. Он их копил.
Я сидела перед монитором рабочего компьютера, а руки тряслись так, что по клавиатуре стучали ногти. Воздух в кабинете стал густым, тяжёлым, пахнущим пылью и перегретым пластиком.
В тот же вечер, возвращаясь домой, я остановилась на лестничной площадке. За дверью нашей квартиры слышался смех. Игорь с кем‑то разговаривал по громкой связи.
— Да говорю тебе, сказка, а не жизнь, — слышался его голос. — Она у меня святая, честное слово. Всё тащит. Работает за двоих, ещё и виновата ходит. Я тут как король на троне.
— А не страшно, что раскусит? — спросил мужской голос.
— Да что ты, — расхохотался Игорь. — Ей только слово «приступ» скажи — у неё глаза на мокром месте. Я такие гримасы уже отработал перед зеркалом, сам себя жалею.
Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как в груди что‑то рвётся. Каждое его слово было как пощёчина. «Король на троне». Трон — это его диван. Мой дом, моя спина, мои ночи без сна.
Я вошла тихо, как будто ничего не слышала. Он, увидев меня, тут же сделал страдальческое лицо, отключил звонок.
— О, ты уже дома… Сегодня прям скрутило, еле в туалет дополз…
Я смотрела ему в глаза и понимала, что вижу перед собой незнакомца. И в этом незнакомце была какая‑то чужая, холодная пустота.
На следующий день, по дороге с работы, я купила маленькую камеру наблюдения. Продавец долго объяснял, как её подключать, а у меня в голове был один гул. Дома, пока Игорь «спал», я поставила камеру на полке между книгами, направив на диван. Проверила: крошечный глазок смотрит прямо на его «трон».
Первое утро, когда я вышла из дома, оставив камеру включённой, было самым длинным в моей жизни. Я почти не помнила, что делала на работе. Лишь бы скорее вернуться, увидеть запись.
Дома я заперлась в спальне, включила просмотр. На экране — наш зал. Игорь лежит, как всегда, укрытый пледом. Дверь за мной захлопывается… И через минуту он резко вскакивает. Никакой медленной попытки встать, никаких стонов. Легко, бодро. Идёт на кухню, что‑то напевает. Возвращается с кружкой, включает музыку погромче. Начинает пританцовывать посреди комнаты. Потом берётся за диван и, напрягая плечи, перетаскивает его к окну.
Я смотрела, как он двигает эту тяжёлую махину, на которую мне было страшно даже сесть, чтобы «не сломать». Он ставит диван под углом, взбирается на него, сидит, развалившись, как… да, как король на троне. Потом подходит к зеркалу, гримасничает, тренируется жалобно морщиться, хвататься за сердце, опускать уголки губ. Я увидела, как он пару раз театрально завалился на подушки, как будто теряет сознание, и сам же засмеялся своей игре.
Я пересматривала эту запись ночь. Снова и снова. Каждый его жест врезался мне в память, как нож. В голове так и звучало: «Сказка. Святая. Король». В какой‑то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь — не от радости, от какого‑то странного облегчения. Я наконец перестала сомневаться в себе. Я не сумасшедшая. Я не бессердечная. Меня действительно обманывали.
План родился сам собой, холодный и точный. Я позвонила свекрови, сказала, что нужно серьёзно поговорить. Позвала свою близкую подругу, ту самую, что была свидетельницей на нашей свадьбе. Зашла к тёте Лене, попросила зайти вечером «на минутку, посидеть».
В тот день я убрала в квартире особенно тщательно. Протёрла пыль, вымыла полы, поставила на стол чайник и тарелку печенья. Пахло лимоном и чем‑то новым, свежим. Игорь, как всегда, лежал на диване и интересовался:
— А что за сборище? Я себя плохо чувствую, ты меня ещё и людьми окружать будешь?
— Потерпи, — ответила я спокойно. — Это ненадолго.
Когда все собрались, воздух в комнате стал густым, тяжёлым. Свекровь села поближе к сыну, сжала его руку. Подруга опустила глаза, тётя Лена устроилась на стуле у двери, тихо сопела.
— Аня, что случилось? — первой не выдержала свекровь. — Ты по телефону так… странно говорила.
Я встала рядом с телевизором, включила накопитель с записью, сделала звук погромче.
— Я просто хочу, чтобы вы все кое‑что увидели, — произнесла я.
На экране показалась наша гостиная. Та же, в которой мы сейчас сидели. Тот же диван, тот же плед. Игорь, лежащий неподвижно. Потом — как в замедленной съёмке — он вскакивает, идёт, двигает диван, танцует, корчит рожи перед зеркалом.
Тишина в комнате была такая, что было слышно, как тикают часы на стене. Свекровь то бледнела, то краснела. Подруга прижимала ладонь ко рту. Тётя Лена шепнула: «Вот же…» — и осеклась.
Игорь сначала пытался улыбаться.
— Да ну, вы что, шутка это… Я просто… размялся.
Я нажала паузу.
— Несколько часов, каждый день, Игорь? — спросила я. Голос был удивительно ровным. — Это тоже разминка?
— Ты следила за мной? — вдруг сорвался он. — Ты что, мне не доверяешь? Это нарушение, между прочим!
— Нарушение… — я выложила на стол папку с его справками. — А это что? Справки из разных поликлиник, где ты в один и тот же день то еле ходишь, то «работаешь без ограничений». А вот — выписки по счёту, на который ты переводил «деньги на лекарства». А вот запись нашего подъезда, где ты бодро несёшь тяжёлые сумки.
Я чувствовала, как руки больше не дрожат. Как будто внутри меня кто‑то выключил страх и включил ясность.
— Ты нас всех считаешь глупыми? — повернулась я к свекрови. — Вы мне годы говорили: «Аня, терпи, сын больной, кто, если не ты?» А ваш «больной» живёт, как барин, за мой счёт.
— Игорь… — прошептала она, глядя на него. — Это правда?
Он встал резко, так легко, что даже поясницу не поморщил.
— Да хватит истерики! — рявкнул он. — Нашла какие‑то куски записей, сама чего‑то там напридумывала… Вы все просто меня не понимаете! Я устаю, я… я… у меня сегодня опять темнеет в глазах…
Он театрально схватился за сердце, пошатнулся. Но я больше не бросилась к нему.
— Спектакль окончен, — сказала я тихо. — Твоя болезнь закончилась вместе с моим терпением и любовью.
Он замер, глядя на меня. В его взгляде промелькнула злость, потом — привычное презрение.
— Ну и что ты сделаешь? — почти прошипел он. — Куда я пойду? Ты что, выгонишь меня? Да кто тебя такую, замученную, примет потом? Ты без меня никто…
— Проверим, — ответила я.
Я заранее приготовила чёрные пакеты. Достала их из‑под стола и начала молча складывать его вещи. Футболки, брюки, его любимые рубашки, все эти штаны «для дома», в которых он Располагался на диване. Он сначала смеялся, потом подлетел ко мне, попытался вырвать пакет.
— Ты с ума сошла?! Это моя квартира тоже!
— Нет, Игорь, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Квартира оформлена на меня. Ты это прекрасно знаешь. Я больше не буду кормить взрослого здорового мужчину, который выбрал жить паразитом.
Слово «паразит» повисло в воздухе, тяжёлое, липкое. Свекровь закрыла лицо руками. Подруга встала, подошла ко мне и просто положила ладонь мне на плечо. Тётя Лена тихо пробормотала:
— Всё правильно, девочка. Всё правильно.
Я заранее договорилась о грузчиках. Когда в дверь позвонили двое крепких мужчин в рабочей одежде, Игорь побледнел.
— А это ещё что? — сорвался он на визг.
— Это твой приговор, — ответила я. — Забирайте диван.
Грузчики переглянулись, но спорить не стали. Один поддел диван снизу, другой подхватил с другого края. Дерево жалобно заскрипело, ткань зашуршала. Игорь вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки пальцев.
— Не смейте! Это моё место! — кричал он, пытаясь усидеть на диване.
— Ваше место — там, где вы больше не будете жить за мой счёт, — спокойно сказала я.
Грузчики тянули диван к двери, Игорь, как нелепый наездник, вылетел вместе с ним на лестничную площадку. Из квартир высунулись соседи, кто‑то прыснул от смеха, кто‑то ахнул. Я собрала последние пакеты, поставила их рядом с диваном.
— Доступ к нашим общим деньгам я закрыла, — сказала я уже тише, но так, чтобы слышали все. — Завтра подаю на развод. Все наши общие дела я разрулю сама. Ты взрослый, здоровый мужчина, справишься и без моего кошелька.
Он пытался подобрать слова, но вместо этого лишь выдал сиплый:
— Ты ещё пожалеешь…
Я захлопнула дверь перед его носом. Щёлкнул замок. В квартире стало удивительно тихо. Не гудел телевизор, не пахло его вечным мужским одеколоном, перемешанным с пылью от старого дивана. Комната вдруг оказалась просторной, светлой. Там, где много лет стоял его трон, зияло пустое место, и вместо страха я почувствовала… лёгкость. Как будто из дома вынесли не мебель, а тяжёлый камень, который давил мне на грудь всё это время.
Я медленно опустилась на пол, прислонилась спиной к стене у этого пустого места и закрыла глаза. В голове не было ни крика, ни слёз. Только тишина и ровное дыхание.
На следующий день я действительно подала заявление на развод. На работе поговорила с руководителем, отказалась от изнурительной подработки и приняла предложение перейти на более достойную должность, от которой раньше отказывалась «из‑за домашней ситуации». Вечером переставила мебель в зале так, как мне самой хотелось. Расставила стулья, поставила у окна кресло, которое давно хотела купить, но всё откладывала — «не до этого».
Когда я выходила во двор выкинуть мусор, у подъезда под серым небом стоял наш бывший диван. Ткань потемнела от влаги, на подлокотнике сидела дворовая кошка и тщательно вылизывала лапу. С неба моросил дождь, капли впитывались в напухшие подушки. Диван, некогда его трон, теперь выглядел жалким, мокрым и ненужным. Люди обходили его, как старый хлам.
Я посмотрела на него и вдруг ясно поняла: это конец той сказки, в которую я боялась не верить. И начало моей собственной истории, где я больше не героиня чужой лени, а автор своей жизни.
Я развернулась и пошла домой. Впервые за долгое время мне не было страшно открывать собственную дверь.