Чайник шипел на плите, на кухне пахло тушёной капустой и стиранным бельём — из ванной доносился приглушённый гул машинки. Я стояла у окна, глядела на двор, где под фонарём крутились редкие снежинки, и думала о нашем будущем ребёнке. Мы с Игорем только вчера спорили, как будем оформлять маленькую комнату в новой квартире, за которую ещё много лет платить.
Телефон завибрировал на подоконнике. На экране — «Людмила Павловна». Свекровь звонила редко, обычно писала коротко и по делу, а тут — вызов за вызовом. Я взяла трубку.
— Анечка… — голос у неё был хриплый, словно она плакала уже давно. — Ты сидишь? Сядь. Мне очень тяжело говорить…
Я машинально опустилась на табурет, он противно скрипнул.
— Что случилось?
Она вдохнула судорожно, так громко, что я отодвинула телефон от уха.
— У меня сердце, Аня. Всё… всё очень плохо. Врачи сказали: нужна срочная платная операция. Если не сделать — инвалидность… или вообще… — она запнулась, громко всхлипнула. — Система у них бесчеловечная, квоту ждать месяцами, а у меня нет этих месяцев.
У меня похолодели пальцы. Я прижала трубку крепче.
— Какая операция? Где ты лежишь? Ты в больнице?
— Пока держат дома, но только до конца недели, — торопливо заговорила она. — Потом или я ложусь и мы всё оплачиваем, или… они не берут на себя ответственность. Там хороший хирург, золотые руки. Но всё платно. Четыреста тысяч. Представляешь? Для них это просто цифра, а для меня — жизнь.
Слово «четыреста» будто камнем упало в живот. Это были почти все наши сбережения на первый взнос за новую квартиру, о которой мы мечтали последние годы. Я даже на секунду забыла дышать.
— Мы… мы с Игорем поговорим, — услышала свой голос как будто со стороны. — Что говорят другие врачи? Может, можно…
— Анечка! — она резко перебила. — Нет времени бегать по врачам. Ты не понимаешь! Я ночью подскочила, думала — всё, конец. Они там, в кабинете, сказали прямо: либо сейчас, либо готовьтесь к самому страшному. Я своего сына знаю, он же мягкий, все деньги вам отдаст, а я не хочу быть обузой… но я жить хочу, Аня, жить!
Из динамика донёсся новый всхлип, потом какой‑то глухой стук, как будто она выронила телефон.
Я закрыла глаза. Передо мной всплыло, как неделю назад за семейным столом она смеялась и рассказывала: «У меня круглая дата скоро, вот бы устроить праздник, чтобы все ахнули!» Тогда это прозвучало как шутка, мечта. Сейчас, на фоне её рыданий, воспоминание показалось неуместным и жестоким, и я тут же попыталась его отогнать. Какая там дата, когда человек говорит о смерти.
— Конечно, мы поможем, — выдохнула я. — Я с Игорем всё обсудим, поищем деньги.
— Только не тяни, — сразу же оживилась она. — Им нужно сегодня определиться. Если что, Игорю пересылай, а я с врачами поговорю. И… никому там лишнему ничего не рассказывай, ладно? Врачи сами всё знают, им бумаги не нужны, им деньги нужны…
Она споткнулась на последнем слове, будто сама испугалась того, как это прозвучало, быстро попрощалась и отключилась.
Я ещё какое‑то время сидела, сжимая холодный телефон в ладони. Машинка в ванной закончила стирку, раздался короткий писк. В раковине тонкой струйкой текла вода. Обычный вечер, только воздух в кухне словно стал густым и тяжёлым.
Игорь пришёл ближе к ночи. Снег на его куртке успел растаять и тёмными пятнами проступить на ткани. Он с порога спросил:
— Мама звонила?
Я коротко пересказала разговор. Лицо у него побледнело, глаза стекленели.
— Четыреста тысяч… — прошептал он, будто проверяя, не ослышался. — Ну, значит, отдадим. Как иначе?
— Это все наши накопления, Игорь, — я осторожно тронула его за рукав. — А если… вдруг можно по‑другому? Бесплатно? По квоте?
Он резко отстранился.
— Ты хочешь проверить, действительно ли она больна? — в голосе уже звенело раздражение. — Это моя мать, Аня. Мать. Если бы это была твоя, я бы ни слова не сказал.
Я сжала губы. Разговор об упущенной комнате для ребёнка показался вдруг мелочным рядом с его страхом.
— Я не против помочь, — тихо сказала я. — Но давай хотя бы возьмём у неё выписки, диагноз. С этими бумагами проще… оформить рассрочку, где‑нибудь узнать, как снизить стоимость. Или у какого‑нибудь фонда спросить.
Слово «рассрочка» я произнесла специально — оно звучало нейтрально, обыденно, не как попытка уклониться.
Игорь шумно выдохнул.
— Ладно, — устало кивнул он. — Попроси. Но только без подозрений, хорошо? Ей и так плохо.
На следующий день я позвонила свекрови снова. Постаралась говорить мягко, по‑деловому.
— Людмила Павловна, чтобы оформить помощь, нужны бумаги. Выписка, диагноз, фамилия врача, название отделения. Я сама схожу, узнаю, может, есть возможность… ну, как‑то удешевить.
Она замолчала. В трубке слышалось только частое тяжёлое дыхание.
— Анечка, ты что, мне не веришь? — в голосе появилась обида. — Я тут между жизнью и смертью, а ты бумажки собирать решила.
— Дело не в этом, — я с трудом удерживала спокойный тон. — Просто с бумагами проще. Я же хочу, чтобы тебе помогли.
— Врачи сами всё знают! — почти крикнула она. — Там у них всё в компьютере. Мне дали листок, я тебе сфотографирую. Но только чтобы Игорь не нервничал, хорошо? Он и так на нервах.
Через несколько минут пришли фотографии. Размытые, с косым бликом от лампы. Я увеличила одну на экране: штамп какой‑то клиники, печать наполовину съехала за край, фамилия врача не читается, диагноз набором сокращений, дату разглядеть невозможно. В углу заметила, что бланк старого образца — я помнила, что сейчас всё оформляют иначе, видела у коллег.
«Странно», — подумала я и сама испугалась этого слова.
Когда я вечером показала снимки Игорю, он лишь махнул рукой.
— Чего ты хотела? Она не умеет нормально фотографировать. Ей сейчас не до этого. Хватит придираться, Аня.
— Но тут даже названия отделения толком не видно, — я чувствовала, как растёт внутри тревога. — Давай я сама позвоню в клинику, узнаю всё. Вдруг они предложат вариант дешевле?
— Не надо туда лезть, — Игорь поднял голос. — Ты ведёшь себя как следователь, а не как жена. Ей страшно. Ей нужна поддержка, а не проверки.
Слова ударили больно. Я ушла в комнату, села на край кровати. Из кухни доносился звон посуды — Игорь резко ставил тарелки в шкаф. Я уткнулась лбом в ладони и услышала, как внутри поднимается тихий протест. Если сейчас я закрою глаза, завтра нам позвонят и скажут, что деньги «случайно» потерялись или операция «не удалась». А если всё это и правда…
Через час, когда он ушёл в душ и шум воды заглушил звуки квартиры, я набрала номер клиники, указанный на бланке. Долго слушала короткие гудки, потом щёлкнуло, и вежливый женский голос спросил, чем может помочь.
Я представилась просто родственницей и осторожно уточнила: лежит ли у них Людмила Павловна, есть ли назначение на срочное вмешательство.
— Такой пациентки у нас нет, — спокойно ответила женщина. — И на ближайшие недели у нас нет платных операций по сердцу. И, кстати, бланк, который вы описали, мы уже давно не используем. Видимо, вам дали что‑то старое. Перепроверьте информацию у лечащего врача.
Я поблагодарила, положила трубку и долго сидела, прижимая телефон к колену, пока не услышала, как по полу тихо щёлкнула упавшая капля воды из волос Игоря. Всё внутри похолодело. Либо в клинике ошиблись, либо… либо меня обманывают.
Всё, что казалось когда‑то милыми странностями свекрови, вдруг всплыло в памяти совсем по‑другому. Как она в начале месяца, сияя, рассказывала соседке в коридоре: «Хочу такой юбилей, чтобы потом весь дом обсуждал!» Как вздыхала: «Жаль, денег нет, а то бы я себе такой праздник устроила, чтобы всю родню собрать, накрыть столы, музыку, цветы…»
Эта фраза «накрыть столы» теперь звенела в ушах, как ложка о стекло.
На работе я написала нашей общей знакомой Нине, которая всегда всё про всех знала.
«Ты не слышала, где Людмила Павловна юбилей отмечать собралась? Кажется, что‑то говорила про какой‑то дорогой зал…»
Ответ пришёл почти сразу: «Говорила, что хочет в том новом дорогом зале на набережной. У них там, кажется, уже бронируют, Ольга её хвасталась».
Ольга — её давняя подруга. Я зашла в её страницу в социальной сети, пролистала фотографии. И увидела свежую запись: на снимке — вход в тот самый известный зал, который я не раз видела на фотографиях коллег. Подпись: «Скоро снова здесь, уже забронировали дату. Будет праздник!»
Я проглотила сухой ком в горле. В комментариях кто‑то спросил, на чей праздник они собираются. Ответ: «Пока тайна».
Вечером, когда Игорь уснул, уткнувшись лицом в подушку, я долго лежала рядом, слушала его тяжёлое дыхание, а потом тихо взяла его телефон с тумбочки. Экран отозвался мягким светом. Я ненавидела себя за это, но открыла переписку с мамой.
«Не говори Ане про сумму, она начнёт считать и тянуть, — читала я её сообщения. — Просто скажи, что надо помочь, и всё. Женщины любят деньги собирать под себя, ты мужчина, решай сам. Она потом поймёт, когда меня не станет».
«Мам, она волнуется», — писал Игорь. «Ей легче, когда всё ясно».
«Меньше ей надо знать, — отвечала свекровь. — Иначе останешься без родной матери».
Эта фраза была как пощёчина. Руки у меня затряслись так, что телефон чуть не выскользнул. Я тихо положила его на место, подползла к краю кровати и спустила ноги на холодный пол. В голове пульсировала только одна мысль: я в этой семье — чужая. Они уже договорились между собой, а меня хотят поставить перед фактом.
На следующий день я пошла в поликлинику, куда свекровь обычно ходила. В коридоре пахло хлоркой и старой краской, где‑то скрипнула тележка. Я долго объясняла регистратору, кто я, зачем мне нужна справка о состоянии здоровья. В итоге, после звонков и уточнений, мне выдали бумагу: «Хронические возрастные изменения, рекомендовано наблюдение у участкового врача, приём поддерживающих препаратов». Ни одного слова о срочной операции, ни намёка на угрозу жизни.
Я вышла на улицу, прижала папку к груди. Ветер рванул край бумаги, мне показалось, что сейчас всё это вылетит из рук, и тогда можно будет сделать вид, что я ничего не знаю.
К вечеру свекровь позвонила сама. Громкая связь в комнате пересиливала даже шум телевизора.
— Я не понимаю, почему вы тянете, — в её голосе дребезжали слёзы и злость. — Врачи сказали: сегодня крайний срок! Или вы сегодня переводите деньги, или я завтра уже не встану с койки! Вы хотите, чтобы я умерла на руках у этих бессердечных людей?!
Она захлёбывалась рыданиями, всхлипывала так, что у меня к горлу подкатила тошнота. Игорь стоял посреди комнаты, бледный, с сжатыми кулаками. В какой‑то момент он не выдержал, шагнул к столу, схватил телефон.
— Мама, успокойся, — прохрипел он. — Сейчас всё переведу.
Он сел, открыл банковскую программу, пальцы заметно дрожали. На экране загорелась сумма наших накоплений. Четыреста тысяч. Одна строка, за которой — наши мечты о ребёнке, о своей комнате, о хоть каком‑то запасе на чёрный день.
Я стояла в дверях, прижимая к груди папку с распечатками: ответ из клиники, справка из поликлиники, снимки переписки, распечатка подтверждения брони зала, которую мне прислала знакомая, работающая администратором. Картинка на экране: «Банкетный зал на тридцатое число, имя заказчика — Сергей, контактный номер — тот самый, свекровин».
Сердце билось так громко, что я почти не слышала её всхлипы в трубке.
Сейчас. Либо я молчу — и мы становимся послушными донорами для чужого праздника. Либо я открываю рот — и рушу всё, что у нас было с Игорем и его матерью.
Игорь уже потянулся пальцем к кнопке «подтвердить». Я сделала шаг вперёд.
— Стой, — сказала я, и голос сорвался.
Я накрыла его руку своей, прижала к столу. Игорь дёрнулся, как будто я обожгла его.
— Аня, не мешай, — прошептал он. — Там мама… слышишь, как она… Ей плохо.
В трубке снова раздались рыдания, сиплое:
— Сынок, почему так долго… я же не доживу…
— Игорь, — я сглотнула, — если ты сейчас нажмёшь, назад пути не будет. Поехали к ней. Сейчас. Лично. Разговаривать будем все вместе.
Он смотрел на меня, как на незнакомку. Потом перевёл взгляд на экран, на надпись с суммой, на мои трясущиеся пальцы.
— Ты хочешь, чтобы она… — он не договорил.
Я подняла папку.
— Я хочу правды. Если я не права — я сама отнесу ей эти деньги. Но только после того, как посмотрю ей в глаза.
Мы ехали молча. За окном медленно ползли серые дома, лужи в свете фонарей казались рваными зеркалами. В салоне пахло прогорклым воздухом и дешёвым освежителем, который я давно собиралась выбросить. Игорь сжимал руль так, что побелели костяшки пальцев.
У её подъезда было сыро. Ветер крутил по двору пакеты и сухие листья. На лестничной клетке пахло варёной капустой и старым ковролином. Я поймала себя на том, что запоминаю каждую мелочь, как будто иду не на разговор, а на приговор.
Свекровь открыла не сразу. За дверью шуршали шаги, лязгнул замок.
— Наконец-то, — голос у неё был удивительно бодрый. Щёки розовые, губы накрашены. — Я уж думала, вы меня тут оставили… умирать.
Глаза её, однако, скользнули по моему лицу, по папке в руках, и что‑то в них дрогнуло.
Мы прошли на кухню. Там пахло жареной курицей, майонезным салатом и духами. На столе уже лежала нарезка, стояла вазочка с конфетами.
— Мам, а ты разве не в больнице должна быть? — хрипло спросил Игорь.
— Я… выписалась на день, — смутилась она на долю секунды, но тут же собралась. — Не могла же я вас не встретить. Завтра лягу. Ну что, перевели?
Я положила папку на стол и открыла.
— Нет, не перевели. Потому что сначала надо кое‑что обсудить.
Она посмотрела на меня с таким холодом, будто я только что плюнула ей в тарелку.
— А тебя, Аннушка, кто спрашивал? Я с сыном разговариваю.
— А я с мужем живу, — я тоже почувствовала, как леденеет голос. — И это наши общие деньги.
Я достала справку из поликлиники.
— Вот заключение вашего участкового врача. Здесь нет ни слова про срочную операцию. Только наблюдение и таблетки.
Я положила лист перед ней. Бумага тихо шуршала.
— Ты что, следишь за мной? — свекровь побелела. — Лезешь в мою медицинскую тайну? Это же надо, до чего дошло.
Я достала ответ из клиники, где она якобы лежала.
— А здесь написано, что вас к ним не направляли. И в списке пациентов вас нет.
Она отвернулась, криво усмехнулась.
— Мало ли что они там пишут. Всё куплено. Ты в жизни ничего не понимаешь, девочка.
Я вытащила последнюю распечатку — подтверждение заказа зала, где крупными буквами было её имя и та самая сумма заранее внесённых денег.
— А это что? Зал на юбилей. Заранее внесённые деньги — те же самые четыреста тысяч, про которые вы плачете по телефону.
На кухне повисла тишина. Тиканье часов вдруг стало оглушительным. В окне тихо шуршал дождь по подоконнику.
Свекровь дёрнула подбородком, словно хотела что‑то сказать, но только засопела.
— Это… мои личные дела, — выдавила она. — Я всю жизнь на себе тащила семью. Я имею право на праздник! Нормальный, человеческий! Не хуже, чем у других! А вы что, жадничаете? Сами живёте у меня на шее, а как матери помочь — так сразу справки, бумаги…
— Мам, — тихо сказал Игорь, — зачем ты соврала про операцию?
Она посмотрела на него и вдруг расплакалась по‑настоящему. Не театрально, а как‑то обвисло, тяжело.
— А как с вами по‑другому? — крикнула она, всхлипывая. — Вы ж ничего не понимаете! Я, когда ты маленький был, ночами не спала у твоей кровати, помнишь, как ты задыхался? Я из себя жилу вынула, чтобы ты человек человеком стал! А теперь что? Я попросила всего один раз! Один! А вы мне в ответ бумажки в лицо тычете!
Она стукнула ладонью по столу, тарелка звякнула.
— Вы обязаны вернуть долг! Обязаны! Я вам жизнь отдала!
Я чувствовала, как Игорь сжимается рядом, как он мечется между этими словами и моими бумагами. Я видела его мальчишескую вину в опущенных плечах, в том, как он не поднимает на мать глаза.
И тогда я поняла: если сейчас промолчу, мы так и останемся детьми при взрослой, которая всегда права.
— Это не про деньги, — сказала я. Голос у меня вдруг стал твёрдый, как у чужой женщины. — Не про курицу на столе и не про юбилей. Это про ложь. Вы были готовы разрушить наше будущее ради нескольких часов шика, ради того, чтобы ваши подруги повздыхали, какая у вас роскошь. Вы давите на чувство вины, шантажируете болезнями, смеётесь над нашим страхом остаться без запаса, без возможности родить ребёнка спокойно. Вы просите не помочь — вы просите предать нас самих.
Я перевела дыхание и посмотрела на Игоря.
— Если мы сейчас согласимся, мы научимся одному: что слёзы и крики важнее правды. Что можно придумывать смертельные диагнозы ради банкетов. И этому мы потом будем учить наших детей. Ты этого хочешь?
Он долго молчал. В кухне было слышно, как у соседей за стеной кто‑то гремит посудой, как в подъезде хлопнула дверь. Потом Игорь медленно выпрямился.
— Мама, — сказал он. — Я тебя люблю. Но я не буду переводить эти деньги. И больше я не буду жить в страхе, что, если не дам, я потеряю мать. Это неправда. И я не позволю тобой себе управлять через чувство вины.
Свекровь будто не поверила.
— Это она тебе сказала, да? — прошипела она. — Она настроила тебя против родной матери. В моей же квартире!
— Нет, — он покачал головой. — Это ты сама сделала.
Потом всё было, как в плохом сне. Она кричала, что я разлучница, что я хочу забрать у неё сына, что из‑за меня она умрёт одна. Выгоняла нас, бросала в нас злые слова, как горстями камни. Мы ушли под этот крик, под запах холодного салата и перегретого масла.
Через пару дней начались звонки. Тёти, двоюродные, какие‑то давно забытые родственники. Все в одном тоне: «Как же так, Аннушка, ты не дала денег на операцию свекрови? Какая же ты…» Дальше я уже не слушала. По двору поползли шёпоты, в гостях у общих знакомых на меня смотрели как на чудовище.
Игорь ходил, как на иголках, но держал слово. На каждую просьбу о деньгах отвечал спокойно:
— Присылай официальную бумагу, рецепт, счёт. Разберёмся. И ни одной истерики больше.
Свекровь сперва бросала трубку, потом перешла на обиженное молчание. Зал она всё‑таки отменяла. Юбилей получился скромный: несколько соседок, пирог, чай на кухне. Мне потом рассказывали, как она сидела, теребя край скатерти, и избегала разговоров о том, «какую она планировала красоту». Это было её падение, её тихое признание самой себе, что она переступила черту.
Месяцы шли тяжёлые. Родня делилась на лагеря, встречи превращались в поле боя. Но у нас с Игорем вдруг появились вещи, о которых мы раньше не говорили. Мы составили общий список расходов, честно признались друг другу в страхах: он — что всегда боится быть «плохим сыном», я — что страшусь остаться без защиты и уйти в нищету ради чужих капризов. Мы впервые по‑настоящему стали семьёй, а не придатком к его родному дому.
Прошло время. У свекрови действительно начались возрастные недуги — суставы, сердце барахлило. Ничего смертельного, но неприятно. Она позвонила мне сама. Голос был тихий, без прежнего напора.
— Анна… Мне бы к врачу съездить. Нужна помощь. Я бумаги собрала.
Я приехала. На столе лежали направления, счета из поликлиники. Я посмотрела, вздохнула.
— Поможем, — сказала. — Но давайте так: только честно. Никаких сказок про срочные операции, никаких слёз наперёд. Доверие нельзя выпросить, его можно только вернуть поступками.
Она кивнула, не глядя мне в глаза. В тот вечер мы впервые за долгое время сели за один стол втроём. Не было ни блеска, ни криков, ни фальшивого веселья. Были простой суп, компот и негласная договорённость: у каждого свои границы, своя ответственность и никакого тайного выкачивания денег из нашей молодой семьи.
Через год я держала на руках нашего новорождённого сына. В комнате пахло детским кремом и молоком, за окном щебетали весенние птицы. И вдруг вспомнился тот вечер, та горящая надпись с суммой на экране, её рыдания по громкой связи, мои трясущиеся руки с папкой.
Я поняла: именно тогда я перекрыла тот самый денежный кран, через который в нашу жизнь утекали силы, покой и будущее. И одновременно открыла для нашей новой семьи настоящий источник опоры — честность, чёткие границы и готовность защищать своё завтра, даже если для этого приходится идти против всей родни.