(Запись восстановлена. Заметки в телефоне недоступны. Пишу на бумаге, найденной в кармане халата. Датировать нечем. Числю себя: День 2.)
Меня зовут Алиса Ветрова.
Я повторяю это как мантру, шепчу сквозь сжатые зубы, пока медсестра с безразличным лицом проверяет мои пульс и давление. «Алиса Ветрова. Архивариус. Живу одна. У меня есть кот, которого, наверное, уже неделю некому кормить. Моя мать звонит мне по воскресеньям. Я боюсь высоты и люблю запах старой бумаги».
Я цепляюсь за эти детали, как утопающий за обломки корабля. Они уходят сквозь пальцы, становятся скользкими, расплывчатыми. Уже не уверена, какого цвета глаза у моей матери. Забыла, как именно скрипит дверь в мою квартиру.
«Открывайте рот, Ветрова», – говорит медсестра, и я автоматически подчиняюсь. Под язык ложится крошечная горькая таблетка. «Для успокоения». Я глотаю, не сопротивляясь. Что, если это сон? Что, если таблетка меня разбудит? Но она только притупляет острые границы паники, оставляя за собой тягучую, ватную тоску.
Меня привезли сюда вчера. Нет, не вчера. В тот день, когда началось всё. Когда я проснулась не в своей кровати. История, которую мне рассказывают, звучит так: меня нашли на крыше своего же жилого дома. Я стояла на самом краю, босая, в одной ночной рубашке, и что-то беззвучно шептала в пустоту. Соседи вызвали полицию и скорую. Я не сопротивлялась, когда меня снимали. Не помнила своего имени, адреса. В кармане нашли паспорт. Алиса Ветрова. Так я снова стала собой. Но в каком виде.
Диагноз: острое диссоциативное расстройство, спровоцированное, вероятно, тяжелым переутомлением и социальной изоляцией. Они нашли мою квартиру. Оказалось, она существует. В том же доме, но… ином. Более запущенном. Без ремонта. Кота там не было. Ни одного следа того, что я помнила как «свою» жизнь. Только пыль, пустые холодильник и бутылки из-под дешёвого вина, которых я не пила.
Меня поместили в палату с мягкими стенами. Для моей же безопасности.
Дверь открывается, входит Он. Врач. Петров, кажется. У него добрая улыбка и усталые глаза.
«Алиса, как самочувствие? Немного яснее в голове?»
Я киваю. Что ещё делать?
«Хорошо. Давай поговорим. Можешь рассказать, что ты помнишь перед тем, как оказалась на крыше?»
Я смотрю ему прямо в глаза. Голос мой звучит хрипло, но чётко:
«Я помню, что накануне работала допоздна в архиве. Потом… потом я увидела что-то в темноте. Тень. Потом я легла спать дома. А проснулась в другом месте. В другой жизни. Я была замужем. Меня звали Лиз. Я жила в роскошной квартире с мужем по имени Марк».
Петров не перестаёт улыбаться. Делает пометку в планшете.
«Интересно. Очень детально проработано. А что было дальше?»
«Дальше я сбежала оттуда. Поехала искать свой дом. Но его не было. Точнее, он был, но в нём жили другие люди. Потом я увидела… её снова. Тень. На кладбище. Она преследовала меня. Потом я вернулась в ту квартиру, легла спать… и проснулась здесь».
Я умолкаю, ожидая его реакции. Сочувствия? Недоверия?
Он кивает, по-прежнему доброжелательно.
«Алиса, ты понимаешь, что твой мозг, пытаясь справиться с невыносимым стрессом, мог создать целую параллельную реальность? Уход в фантазию, где ты успешна, любима, обеспечена? А тень, которую ты видела – это, возможно, проявление страха, чувства вины. Ты много работала одна, мало общалась. Твой разум дал сбой».
Его логика безупречна. И абсолютно бесполезна для меня. Потому что я помню текстуру того шёлкового капота. Помню запах кофе, который приготовил Марк. Помню холод мраморной раковины под пальцами. Это не было сном. Это было тактильно.
«Это не галлюцинация», – тихо говорю я.
«Чаще всего так и кажется, – отвечает он. – Это и есть коварство болезни. Но мы поможем. Лекарства, терапия. Ты не одна».
Он уходит, оставляя меня в компании с белыми стенами и нарастающим ужасом. Потому что если он прав, значит, я безнадёжно сумасшедшая. А если правда моя… то что со мной происходит?
День тянется бесконечно. Мне приносят еду на пластиковом подносе. Дают цветные карандаши и бумагу «для арт-терапии». Я машинально рисую паутину. Сложную, геометричную, с часами в узлах. Потом скомкиваю листок и проглатываю его, чтобы медсестра не увидела. Инстинкт самосохранения? Или уже часть правил этой новой, ужасной игры?
Вечером происходит первый сдвиг. Мне разрешают выйти в общую зону под присмотром. Там телевизор, закреплённый высоко на стене. Включают новости. И я вижу её.
Елизавету Романову.
Она мелькает в светской хронике. Благотворительный вечер. Она в чёрном платье, её лицо безупречно, она улыбается, держась за руку Марка. Он смотрит на неё с обожанием. Она жива. Она существует. В этом мире. И она – не я.
Ледяная волна накрывает меня с головой. Значит, оба мира… реальны? Или это моя психика генерирует невероятно сложные конструкции, включая телерепортажи?
Сосед по палате, тощий парень с горящими глазами, тычет пальцем в экран: «Смотри, фантом. Их много. Они среди нас. Притворяются людьми».
Санитар грубо одёргивает его: «Перестань, Вася, не пугай людей!»
Но семя брошено. Фантом. Притворяется.
Когда меня ведут обратно в палату, в конце коридора, у окна, я вижу Тень. Чётче, чем когда-либо. Она не просто сгусток темноты. У неё есть форма. Человеческая, но искажённая, как будто её вытягивали за конечности. И она смотрит прямо на меня. Санитар, ведущий меня под руку, её не замечает.
В палате я ложусь на кровать, отвернувшись к стене. Таблетки делают своё дело – мысли плывут, страх становится отдалённым, как буря за стеклом. Я почти проваливаюсь в забытьё, когда слышу голос. Прямо у самого уха. Шёпот, холодный, как ледяная игла:
«Ты… застряла… в проёме…»
Я резко оборачиваюсь. Никого. Только белая стена. Но на стене, на уровне моих глаз, на секунду проступает влажный след, будто от прикосновения чьей-то руки. И он медленно складывается в символ, который я рисовала утром: паутина в круге.
Меня трясёт. Это не сон. Не галлюцинация. Это послание.
Я вскакиваю с кровати и начинаю стучать в дверь.
«Что там?» – нехотя спрашивает голос за дверью.
«Мне нужно в туалет! Срочно!»
Задвижка с лязгом отодвигается. В проёме стоит дежурная медсестра, Надя, с лицом, выражающим одно желание – поскорее вернуться к своему сериалу.
«Быстро», – бурчит она.
Она ведёт меня по ночному коридору. Освещение приглушённое. Тени длинные, зловещие. Я оглядываюсь. В конце коридора, у того же окна, стоит Тень. Теперь я вижу её чуть лучше. Это словно негатив человека, вывернутый наизнанку. И она медленно, плавно поднимает руку и указывает пальцем… вниз.
Не на меня. В пол.
«Чего замедлилась?» – торопит медсестра.
«Там… вон там…» – я пытаюсь показать.
Надя оборачивается, смотрит.
«Там никого нет. Ты опять своё. Двигай».
В туалете я запираюсь в кабинке, прислоняюсь лбом к холодной кафельной стене и пытаюсь дышать. «В проёме… Указала вниз…». Вдруг меня осеняет. Лифт. Вчера, в том другом мире, в лифте той роскошной квартиры. Здесь, в больнице, тоже есть лифт. Для персонала и перевозки аппаратуры. Он старый, с решётчатой дверью.
Я выхожу. Надя ждёт, позёвывая.
«Я… я не могу там. Меня тошнит от освежителя. Можно в другой? Тот, что около лифта?»
Медсестра смотрит на меня как на идиотку, но пожимает плечами. «Ладно уж, только давай быстрее».
Она ведёт меня к туалету у служебного лифта. Пока я притворяюсь, что делаю свои дела, я слышу, как звонит телефон на посту. Надя кряхтит: «О, Господи, опять… Сиди тут, не двигайся! Я через минуту».
Её шаги затихают. Я выскальзываю из туалета. Лифт тут. Стальная решётка. За ней – тёмная шахта. Я нажимаю кнопку вызова. Механизм где-то вверху с скрежетом оживает. Лифт едет. Слишком медленно.
И тут я чувствую её. Холод. Идущий не от шахты, а сзади. Я оборачиваюсь.
Тень стоит в пяти метрах от меня. Она не просто наблюдает. Она приближается. Не шагами. Она будто плёночный негатив, проявляющийся на плёнке реальности. Становится чётче, плотнее, ближе. Теперь я вижу смутные черты лица. Свои черты. Но искажённые безумием и голодом.
Дверь лифта с лязгом открывается. Кабина пуста, свет внутри мигает. Я влетаю внутрь, лихорадочно нажимаю кнопку «Цокольный этаж». Двери начинают медленно сходиться.
Тень оказывается прямо перед ними. Она не пытается войти. Она наклоняет голову и смотрит на меня через сужающуюся щель. Её рот, вернее, тёмная дыра на его месте, шевелится. Шёпот проникает прямо в мозг, минуя уши:
«Моя… сестра… по несчастью… Она плетёт… а мы… распутываем…»
Двери захлопываются. Лифт с рывком трогается вниз. Я падаю на пол, обхватив голову руками. Кабина скрипит, трясётся. Свет гаснет и загорается снова. На секунду в темноте я вижу на стенах не граффити, а сплошной, бегущий текст: «помоги», «выпусти», «я тоже была», даты, имена, безумные каракули.
Лифт останавливается. Двери открываются. Не в цокольный этаж с прачечной и складами. Я выхожу в абсолютную темноту. Воздух спёртый, пахнет плесенью, пылью и чем-то ещё… сладковатым, гнилостным.
Фонарик на телефоне. Его у меня нет. Я щупаю стены. Они не кафельные, а грубые, кирпичные. Я иду на ощупь, стараясь дышать тише. Где-то вдали капает вода. Я прохожу мимо каких-то запертых металлических дверей с табличками, которых не разобрать.
И тут я натыкаюсь на неё. Вернее, на него.
В луче аварийной лампочки, висящей на оголённом проводе, я вижу тело. Оно сидит, прислонившись к стене, в позе полного покоя. На нём больничный халат. Я подхожу ближе, сердце колотится. Это мужчина. Лет пятидесяти. Его лицо… спокойное. Но глаза открыты и смотрят в никуда с таким выражением вечной, леденящей усталости, что мне становится плохо. В руке он сжимает смятую бумажку.
Я осторожно разжимаю его окостеневшие пальцы. Это обрывок из больничного журнала. На нём дрожащим почерком написано:
«День 174. Она зовется Пряхой. Она не ловит. Она выращивает. Каждый прожитый нами день в чужой шкуре – это новая нить в её полотне. Я больше не могу быть нитью. Ищу ножницы. Если найдёшь это… беги. Или найди способ ОБОРВАТЬ НИТЬ. Не свою. ЕЁ. Плетущую. Джонатан. (бывший архивариус)».
Архивариус. Как и я.
Я отпускаю записку, она падает на пыльный пол. Значит, я не первая. Значит, есть способ. «Оборвать нить». Каким образом? И где искать эту… Пряху?
Я слышу скрип. Не сверху. Из темноты впереди. И вижу слабый, колеблющийся свет. Как от свечи. Я ползу за угол и замираю.
Это небольшая ниша, почти келья. На ящиках из-под медикаментов стоят банки со свечами, их свет отражается в десятках маленьких зеркал, развешанных по стенам. В центре сидит женщина. Точнее, её силуэт. Она что-то делает руками, быстро-быстро, её пальцы мелькают. Она что-то плетёт. Из чего-то невидимого. А вокруг неё, на стенах, в зеркалах, отражаются не её черты, а лица. Десятки, сотни лиц. Мужские, женские, молодые, старые. Все с открытыми, пустыми глазами. И среди них… мелькает моё. И лицо Лиз. И лицо того мужчины у стены.
Это Она. Пряха.
Я не дышу. Она ещё не видит меня. Она поглощена своей работой. И я вижу, как от её пальцев тянутся тончайшие, серебристые, едва заметные в свечном свете нити. Они уходят в потолок, в стены, растворяясь в самой материи этого подвала. И одна из этих нитей… кажется, идёт ко мне. От неё – прямо к моей грудине.
Я смотрю на свои руки. И в тусклом свете вижу их – миллионы мельчайших, невидимых в обычном свете паутинок, облепивших мою кожу, как второй эпидермис. Я вся в её пряже.
Инстинкт кричит: бежать! Но ноги приросли к полу. Я смотрю на её работу. И понимаю. Она не ткет что-то цельное. Она распутывает старую, гигантскую, вселенскую паутину и сплетает из этих распущенных нитей что-то новое. Что-то своё. А мы, странники, живём в этих распутанных и заново связанных узлах. Мы – не ошибка. Мы – сырьё.
Пряха вдруг останавливается. Её силуэт медленно поворачивает голову. Не в мою сторону. Она смотрит на одно из зеркал, где отражается моё лицо. В её тёмных глазницах вспыхивает искра интереса.
«А… новая ниточка зашевелилась… – её голос звучит как шелест сухих листьев, как скрип несмазанных шестерёнок. – И уже спустилась так низко… Любопытная».
Я отшатываюсь, спотыкаюсь о какой-то железный лом, валяющийся на полу. Грохот оглушает тишину подвала.
В её позе появляется напряжение. «Кто здесь?»
Я разворачиваюсь и бегу. Назад, к лифту. Сзади слышится не крик, а странный, множественный шорох, будто по полу побежали тысячи ног. Я влетаю в кабину, бью кулаком по кнопке. Двери закрываются как раз в тот момент, когда в проёме появляется не она, а целый рой тех самых Теней – маленьких, искажённых, с пустыми лицами. Они бьются в стальную решётку, царапают её, но лифт уже ползёт вверх.
Наверху, у открытых дверей, меня ждёт взбешённая Надя и два санитара.
«Где ты шлялась?! Мы весь этаж обыскали!»
Я не могу говорить. Я просто показываю пальцем вниз, в шахту. Санитары смотрят туда, потом переглядываются.
«Опять глючит этот старый лифт, – говорит один. – Завезли её не на тот этаж. Случай в техотдел писать надо».
Меня грубо хватают под руки и волокут обратно в палату. На этот раз ставят укол – что-то мощное, снотворное. Перед тем как сознание уплывает, я вижу, как медсестра вытирает с моего лица что-то липкое, светлое, похожее на паутину. Она морщится и вытирает руки салфеткой.
«И где ты только насобирала этой гадости…»
Тьма накрывает меня. Но на этот раз я не падаю в бездну. Я проваливаюсь в чёткий, повторяющийся кошмар. Я сижу в той нише, среди свечей, и мои пальцы сами, против моей воли, быстро-быстро плетут из невидимых нитей. А передо мной на стене, в рамке из паутины, как на экране, разворачивается жизнь Елизаветы Романовой. Она смеётся, целует Марка, подписывает документы. И с каждым её действием нить в моих руках становится крепче, а я – слабее.
Я просыпаюсь с криком, который застревает в горле. Утро. В палате светло. Медсестра ставит на тумбочку поднос с завтраком.
«Сегодня у вас встреча с врачом, Ветрова. И, возможно, арт-терапия. Держите себя в руках».
Я киваю. Во рту горько от лекарств и страха. Но в голове, сквозь туман, яснее ясного горит мысль, почерпнутая из записки Джонатана и собственного кошмара.
Я не могу просто выживать в этих мирах. Я не могу быть пассивной нитью. Чтобы оборвать нить Пряхи, нужно сделать то, что не впишется в её полотно. Что разорвёт узор. Нужно совершить поступок, невозможный для двойника в этом мире.
Алиса Ветрова, пациентка психбольницы, по диагнозу – склонная к суициду и побегам. Что самое невозможное для неё?
Не сбежать. Не пытаться убить себя.
А… вылечиться.
Я смотрю на кашу на подносе. Берю ложку. Поднимаю глаза и ловлю взгляд медсестры. Я делаю над собой невероятное усилие и растягиваю губы в подобие улыбки.
«Спасибо. Каша… выглядит аппетитно».
Она на секунду замирает, удивлённая. Потом хмыкает: «Ну, вот и хорошо. Кушайте на здоровье».
Это первый шаг. Маленький, никчёмный. Но мой. Не предписанный сценарием сумасшедшей. Я начала плести свою собственную нить. Хрупкую, тонкую, но свою.