(Запись делаю в уборной, на обратной стороне этикетки от лекарства. День 3. Местоположение: не ясно. Осторожно — могут войти.)
После вчерашнего «прогресса» на завтраке ко мне стали относиться чуть лучше. Всего на полтона, но это ощутимо. Меньше подозрительных взглядов, меньше грубых хватаний за руку. Петров, мой врач, сегодня сиял как майское солнце.
«Видите, Алиса, позитивный настрой — это уже половина дела! Вы прекрасно выглядите».
Я выглядела как после химиотерапии, но улыбалась так, будто выиграла в лотерею. Это была первая часть плана: заслужить чуть больше доверия, чуть больше свободы передвижения внутри отделения. У них это называется «этап адаптации». У меня — «разведка».
Следующая часть — арт-терапия. Её проводит молодая, уставшая девушка-психолог, которая, кажется, боится пациентов больше, чем они её. Сегодня мы должны были рисовать «безопасное место».
Я нарисовала архив. С высоченными стеллажами, пыльными лучами света и маленькой фигуркой за столом. Не стала добавлять Тень в конце прохода, хотя пальцы сами тянулись к чёрному карандашу.
«Интересно, — сказала психолог, разглядывая мой рисунок. — Почему именно архив?»
«Там тихо, — ответила я искренне. — И всё на своих местах. У каждой бумаги — своя история, своя папка. Ничего не теряется».
Она записала что-то в блокнот. Возможно, «компульсивное стремление к порядку как реакция на хаос в восприятии». Она была недалека от истины, только причина моего хаоса была куда конкретнее.
Во время сеанса я украдкой изучала комнату. Окно — наглухо закрыто, с решёткой. Дверь — всегда приоткрыта, за ней дежурный. На столе психолога — компьютер, стопка бумаг, а ещё… обычные канцелярские ножницы. Не те, чтобы резать бумагу, а маленькие, с закруглёнными концами, для обрезания ниток. Ирония судьбы, оформленная в металле и пластике.
Они лежали в пластиковом стаканчике рядом с клеем и скотчем. Мои глаза задержались на них дольше, чем следовало. Психолог заметила.
«Вам что-то нужно, Алиса?»
«Можно я… поправлю рисунок? Линия кривая».
Она немного помедлила, потом кивнула. Я медленно протянула руку, взяла карандаш. Не ножницы. Не сейчас. Слишком рано. Но я запомнила, где они.
После терапии — «свободное время» в общей комнате. Здесь были другие. Вася, тот самый, что говорил о фантомах, тихо напевал себе под нос, собирая пазл из четырёх кусочков снова и снова. Пожилая женщина, Катерина Ивановна, беседовала с воображаемой подругой о ценах на колбасу. Молодой парень, Саша, смотрел в стену, и по его щеке безостановочно текли слёзы.
Я села в угол, делая вид, что читаю журнал двухлетней давности. И именно здесь я увидела ещё один сдвиг.
На экране телевизора, в новостях, промелькнул сюжет. Не про Лиз. Про… меня. Точнее, про Алису Ветрову. Версию из мира, где я была «Лиз». Там показывали ту самую старую статью из университетской газеты — мою фотографию, молодую, с сияющими глазами, рядом с научным руководителем. Диктор говорил что-то о «перспективных выпускниках прошлых лет» и о том, как сложилась их судьба. Про меня сказали: «…к сожалению, после окончания вуза оставила научную деятельность, о её нынешней жизни информации нет».
Так. Значит, в этом мире я тоже существую как призрак. Как недостижимый паттерн в паутине, который Пряха ещё не распутала до конца. Я наблюдаю за призраком себя. Сюрреализм достиг нового уровня.
Саша, плачущий парень, вдруг повернул голову и посмотрел прямо на меня. Его глаза были красными, но взгляд — острым, пронзительным.
«Ты новенькая, да?» — спросил он тихо.
Я кивнула.
«Она и за тобой пришла?»
Меня бросило в холод. «Кто?»
«Старуха с веретенами. Она за всеми нами приходит. Просто кто-то замечает, а кто-то нет. Я заметил. Когда она забрала мою сестру. Подменила её».
Он говорил чётко, без истерики. Как о погоде.
«Подменила?»
«Да. Та, что сейчас живёт в нашем доме, ходит на работу и целует маму — это не она. Это что-то другое. Оно выглядит как она, пахнет как она. Но глаза… глаза пустые. А настоящая где-то там». Он махнул рукой в сторону окна, в общую тьму мироздания.
Разговор прервала медсестра, ведя Сашу на укол. Но семя сомнения дало всходы. А что, если все эти миры — не просто параллельные реальности? Что если это… подмены? Пряха распускает оригинальную жизнь, как старый свитер, а из ниток вяжет новую, удобную ей версию? А оригинал… оригинал болтается где-то в промежутках, как я, сходя с ума от череды чужих дней?
Вечером, перед отбоем, я совершила рискованный манёвр. Надя, моя «любимая» медсестра, задержалась, разбирая какие-то бумаги в сестринском посту прямо напротив моей палаты. Дверь в палату была приоткрыта.
Я сделала вид, что у меня закружилась голова, и попросила стакан воды. Надя, ворча, пошла к кулеру в конце коридора. У меня было секунд двадцать.
Я проскользнула в пост. На столе, среди бумаг, лежал ключ. Обычный, металлический, на кольце с биркой «Склад хим.». Тот самый склад в подвале? Или другой? Неважно. Я схватила его и, прикрыв ладонью, вышла обратно, успев сесть на кровать, как Надя вернулась с водой.
«На, пей. И ложись. Свет скоро выключат».
Ключ жёг карман халата. Это был мой первый реальный инструмент. Маленький, плоский кусочек свободы.
Ночь пришла с новым «сюрпризом». Они выключили свет, и я, как обычно, долго ворочалась, вслушиваясь в звуки больницы. И тогда я услышала… музыку. Тихую, доносящуюся словно сквозь стену. Старомодный вальс. Тот самый, что играл в квартире у Лиз и Марка, когда я листала её телефон.
Музыка доносилась из соседней палаты. Туда вчера перевели новую пациентку, о которой я ничего не знала. Сердце начало колотиться. Это не могло быть совпадением.
Я подождала, пока шаги дежурного затихли вдали, и выскользнула из палаты. Дверь в соседнюю комнату была закрыта, но в окошке горел свет. Я заглянула внутрь.
В палате, у окна, стояла женщина. На ней был такой же больничный халат, но надетый поверх… вечернего платья. Того самого чёрного платья, что было на Лиз в новостях. Она медленно кружилась в лунном свете, танцуя под звуки, которые слышала только она. Её лицо было спокойным, даже блаженным. И это лицо было лицом Елизаветы Романовой.
Не ухоженной светской львицы, а измождённой, бледной, с тёмными кругами под глазами. Но это была она. Моя двойник из прошлого мира. Она оказалась здесь. В психушке. В моём мире.
Она заметила мой взгляд в окошко и остановилась. Музыка в её голове (или в моей?) стихла. Она повернулась и подошла к двери. Мы смотрели друг на друга через толстое стекло.
«Я знала, что ты придёшь, — сказала она, и я услышала её голос, хотя звук через дверь не должен был проходить. Он звучал прямо в моей голове. — Ты же видела сны. Я тоже. Про тебя. Про пыльные книги и одиночество. Это было так… грустно».
Я не могла оторвать от неё взгляд. «Что… что ты здесь делаешь?»
«Я заблудилась, — просто сказала она. — Я искала выход из того сна. Того, где у меня есть всё. И нашла дверь. Она привела меня сюда. А что тут? Это тоже сон?»
«Это не сон, — прошептала я. — Это ловушка».
Она улыбнулась печальной улыбкой. «Все места — ловушки. Просто одни — красивее. А другие… честнее. Здесь, по крайней мере, все знают, что они сломаны».
Дверь в её палату вдруг щёлкнула. Кто-то отпирал её снаружи. Лиз (будем звать её так) отшатнулась, испуганно глядя на дверь. Я тоже метнулась в сторону, прижавшись к стене.
В палату вошла не медсестра. Вошла Тень. Не маленькая, как те, что преследовали меня у лифта. Крупная, плотная. Она плыла по полу, подошла к Лиз и обняла её. Не агрессивно. Почти… матерински. Лиз замерла, её глаза стали пустыми, стеклянными.
«Тихо, — прошептала Тень её же голосом, но с чужими интонациями. — Ты устала. Пора возвращаться в свой улей. Плести свою нить».
Тень повела Лиз к кровати. Та послушно легла и закрыла глаза. Тень села рядом, положив руку на её лоб, и начала что-то монотонно напевать. Это было похоже на колыбельную, спетую на языке пауков.
Я поняла, что наблюдаю не за наказанием, а за… перезагрузкой. Её уводили из этого мира обратно в её «красивую ловушку». Чтобы она продолжала быть идеальной нитью в полотне Пряхи.
Мне нужно было что-то сделать. Но что? Захлопнуть дверь? Забить тревогу? Меня бы тут же засекли, а ей это бы не помогло.
И тогда я вспомнила слова Саши. «Подменила». И слова самой Лиз: «Все места — ловушки».
Я подняла с пола маленький осколок пластмассы (от чего-то сломанного) и, рискуя быть увиденной, бросила его через окошко внутрь палаты. Он звякнул об пол.
Тень резко обернулась. Её безликий «взгляд» упёрся в окошко, в моё спрятавшееся лицо. На секунду в её чёрной массе что-то дрогнуло — удивление? раздражение? Лиз на кровати пошевелилась, её веки затрепетали.
Я не стала ждать. Я рванула прочь, в свою палату, нырнула в кровать и натянула одеяло на голову, стараясь дышать ровно. Через минуту я услышала тихий шорох за дверью. Что-то скользнуло мимо. Не заходя. Ушло.
Утром я узнала, что новую пациентку из соседней палаты — Елизавету Р. — перевели в другое отделение, «для более глубокого обследования». Её лицо на прощание было спокойным и пустым. Она меня не узнала.
Но я узнала кое-что важное. Миры не изолированы. В них можно проваливаться, как в дыры в гнилом полу. И за порядком следят. Тени — это… санитары Пряхи. Они возвращают сбежавших «нитей» на свои места.
Мой план «выздоровления» нужно было ускорить.
После обеда у меня была вторая встреча с Петровым. Я сыграла свою роль блестяще: говорила о том, как осознала, что «мир Лиз» был плодом моей фантазии, как я хочу наладить свою реальную жизнь, как благодарна за лечение. Он сиял.
«Я горжусь тобой, Алиса! Такие прорывы — большая редкость. Думаю, в качестве поощрения и следующего этапа адаптации… мы можем перевести тебя в общую палату. И, возможно, вскоре рассмотреть вопрос о выходе на дневные прогулки во внутренний дворик».
Общая палата. Значит, больше людей, больше сумасшедших историй, больше возможностей что-то узнать. И дворик — возможно, там есть выход. Или что-то ещё.
«Спасибо, доктор, — сказала я, опустив глаза. — Я постараюсь».
Когда он ушёл, я достала из тайника (под ослабленной плиткой под раковиной) ключ и этикетку, на которой пишу. Ключ холодно блестел на ладони. «Склад хим.». Я не знала, как им воспользоваться. Но знала, что нужно найти того, кто знает.
Вечером в общей комнате я подсела к Васе. Он собирал тот же пазл.
«Вася, ты говорил о фантомах. Где ты их видел?»
Он поднял на меня умные, горящие глаза.
«Везде. Но чаще — внизу. Там, где хранят старое. Где пахнет лекарствами и смертью. Они любят такие места. Там они… меняют шкуры».
«В подвале?» — уточнила я.
Он многозначительно приложил палец к губам. «Тссс. Не говори громко. Стены слышат. А у дверей… есть глаза».
Он показал глаза, растянув пальцами веки. Жутковатый жест. Но информация была на вес золота.
Перед сном я совершила ещё одно наблюдение. По телевизору, в местных новостях, показали сюжет об аварии. ДТП с участием дорогой иномарки. Номера не было видно, но я узнала машину. Ту самую, серую, на которой я ездила, будучи Лиз. За рулём, по словам диктора, была владелица, Елизавета Романова. Она получила лёгкие ушибы и шок. Её муж, Марк Романов, уже вылетел из командировки, чтобы быть рядом с ней.
Так. Значит, в том мире теперь была «неполадка». Моё вторжение, мой побег, мой визит к «своей» старой квартире — всё это создало колебания. И реальность ответила… мелкой автокатастрофой. Чтобы исправить сбой. Чтобы вернуть Лиз в состояние уязвимости, зависимости, где её проще контролировать.
Пряха чинит свои узоры.
Я ложусь спать, сжимая в руке ключ. Завтра меня переводят в общую палату. Завтра начнётся настоящая игра. Я должна найти способ спуститься в подвал. Найти то, что оставил после себя Джонатан. Найти «ножницы».
Но сначала нужно пережить эту ночь. И я боюсь не столько Теней за дверью, сколько собственных снов. Потому что теперь, когда я закрываю глаза, я не просто вижу образы. Я чувствую натяжение. Тонких, невидимых нитей, привязанных к моим суставам, к моим векам. И далёкое, мерное постукивание. Словно где-то в темноте кто-то работает на гигантском, неумолимом ткацком станке.
И один ритм в этом стуке звучит чётче других. Как сердцебиение. Моё собственное.