9.
Утро, чуть подразнив солнцем, живо убрало его за серую пелену мороси. Светило едва проступало сквозь облачную дымку, таяло в ней, как добрый кусок масла в каше. Иваныч не стал затеваться растопкой печи, наскоро похлебал вчерашней пшённой похлёбки и засобирался в путь. Нахлобучил на голову старый облезлый треух, с которым расставался разве что летом, проверил ружьё, перекрестился на порядком закопчёного Николу-чудотворца в красном углу и пошёл.
За околицей свернул на неприметную тропочку, бегущую через поле и теряющуюся в густом подлеске. В Малых Котлах эта тропка звалась «бабьей дорожкой» и вела самым коротким путём в Пески прямо к дому нойты Акулины. Протоптали её местные бабы, бегающие к Акульке за всякими снадобьями и ворожбой. По ней и шагал Иваныч, собираясь разобраться с делами до полудня. Начинающийся день дышал в лицо промозглой сыростью, пробуждая в немолодом теле разные хвори, но староста шагал быстро, несмотря на разнывшееся на непогоду колено.
В лесу остро пахло хвоей и влажной прелой листвой. Где-то высоко в ветвях деревьев бодро выстукивал дятел. Хрипло каркнула ворона, словно сварливая старуха, недовольная приходом нежданного гостя. Иваныч углубился в перелесок и сбавил шаг, оглядываясь по сторонам. Лес внезапно притих, затаился, точно хоронил в гуще деревьев какое-то неведомое зло. Интуиция охотника ещё ни разу не подводила Иваныча, и сейчас она настойчиво нашёптывала ему быть осторожнее и держать ухо востро. Вот в лесной чаще треснула ветка, зашуршал потревоженный подлесок. Что-то двигалось в нём, скрытое густым переплетением ветвей, постепенно сближаясь с человеческой тропой. Охотник скинул ружьё с плеча, остановился, с внимательным прищуром осматривая окрестности. Ничего. Лишь дятел опять возобновил частую дробь, добывая себе пищу.
Кто-то громко фыркнул по левую руку от него, в лесной чаще. Иваныч повернулся, готовый сразу, без раздумий палить. Лес снова погрузился в тишину. Замер, будто хищный зверь перед броском. Не нужно было ему одному идти, запоздало понял староста. Ох, глупость он сделал! Лучше бы с оказией какой в телеге доехал. Да что теперь-то сожалеть о собственной глупости? Остаётся лишь на Господа уповать.
Снова зашуршало, на этот раз впереди, а следом на дорогу серым клубком выкатился заяц. Замер, чутко вслушиваясь в звуки, и тут же задал стрекача. «Эх, попадись-ка ты мне в следующий раз, стервец! Не уйдёшь», ‒ только и успел беззлобно подумать Иваныч. А в следующее мгновение его старый треух вместе с головой подлетел вверх от мощного удара. Грянул запоздалый бесцельный выстрел, капли крови оросили траву и чуть тронутую осенью листву. Порыв ветра прокатился по безмолвным кронам деревьев, заставив их заволноваться. В вышине, испуганная громким звуком, с ветки сосны снялась ворона и, тяжело хлопая крыльями, убралась восвояси.
10.
В родную деревню Григорий возвращался уже в стылых вечерних сумерках. Ноги разъезжались в осенней жирной грязи, на плечи тяжёлым грузом давили свалившиеся разом невзгоды. В памяти занозой засел разговор с колхозным председателем, блеклым как моль, с водянистыми рыбьими глазами. Юрия Тойвовича, едва он объявился в их краях, невзлюбили сразу все: и русские, и карелы, и немногочисленная водь. И не только за то, что с его появлением замаячила перспектива разлуки с собственной скотиной. Что-то неприятное было в самом его образе: долговязой фигуре, льняных волосах, торчащих на макушке как кудель, а особенно – во взгляде, холодном, отрешённом, как у мертвеца. «Сначала скотину нашу сожрёт, чудь белоглазая, а потом и за нас примется», ‒ сказал Иваныч, и не слишком ошибся. Потому что по окрестным деревенькам прокатилась волна раскулачивания и выселения.
От бесконечного и бессмысленного разговора давило в висках, в душе вскипала бессильная злоба.
‒ Вы говорите, что вашу корову задрал медведь, ‒ чуть растягивая гласные говорил председатель, буравя собеседника выцветшими глазами покойника. ‒ И это может кто-то, кроме ваших домашних, подтвердить?
‒ Кто задрал, тот и может, ‒ огрызнулся Григорий, стискивая кулаки в бессильной злости. ‒ Вот у медведя и спросите, он ли задрал.
‒ А вдруг это саботаж, а? Что скажете, товарищ Лопарёв? Не хотелось, наверное, скотину отдавать в колхоз?
‒ Какой саботаж? Я себе и своей семье не враг!
‒ Как знать… Есть и другие сведения, ‒ какое-то время Юрий Тойвович сидел молча, испытующе глядя в лицо собеседнику, будто пытаясь прочесть его мысли, потом продолжил расспросы: ‒ Хорошо, а что вы сделали с тушей? Где она? Вам же должно быть известно, как молодое советское государство нуждается…
Договорить ему Григорий не дал, сорвался на крик:
‒ Да какая, к чертям собачьим, туша?! Медведь – не мясник, туши разделывать не будет! У Иваныча, старосты нашего спросите, что от той туши осталось, коли мне не верите!
‒ Со старостой вашим мы непременно поговорим. Это и его вина, что он за селянами не смотрит и вовремя не докладывает о происходящем.
При воспоминании об этом разговоре у Григория до сих пор сводило зубы, хотя протопал он немало верст по бездорожью. Но когда на лесной дороге ему повстречался гаденько ухмыляющийся Михайло, в глазах потемнело. В этой бессовестной ухмылке и крылся, как казалось, источник бед всей семьи.
‒ В колхозе был? ‒ ехидно проблеял тот. ‒ Никак ответ держал перед Юрий Тойвовичем? Погодите, мы ещё вам зададим жару…
Дальше слушать не было сил. Григорий рванулся к противнику, сгрёб за грудки одной рукой, а второй, от души размахнувшись, сунул прямо в гаденькую ухмылку, сминая её вместе с крючковатым носом, не единожды ломаным в пьяных драках. Затрещала рубаха под весом внезапно обмякшего тела, хлынула кровь, заливая лицо. Михайло покачнулся, но Григорий не дал ему упасть. Встряхнул, ставя обратно на ноги и, стиснув зубы, заговорил:
‒ Ах ты, гнида рыжая, прихвостень финский, что ж ты творишь, зараза? Забыл, сколько раз тебя и семью твою мы выручали хлебом? Сколько лет вы от нас кормились, когда ты пьяный под забором валялся? А теперь ты, собака неблагодарная, грызёшь руку, с которой жрал?
‒ Ты это… полегче, Гришка, ‒ забормотал, отплёвываясь от крови, Михайло. ‒ Не те времена нынче, совсем не те. Кабы и тебя не раскулачили, упыря такого. Я и бумагу уже составил, в ход только пока не пустил. Пожалеть тебя, дурака, хотел!
‒ Бумагу?! ‒ изумлённо переспросил Григорий. ‒ Какую ещё бумагу? Ты что задумал, сволочь?
Он обшарил карманы счетовода и извлёк из-за пазухи сложенный вчетверо лист. Оттолкнул неприятеля, и тот, не ожидая, кубарем покатился по грязи да так и остался лежать. Григорий развернул листок, пробежал глазами и яростно порвал бумагу на мелкие клочки.
‒ Ну ты и сволочь, Мишка! Ох и сволочь! Семья моя тебе помешала! А избу нашу, поди, себе уже приглядел. Въехать не терпится? На, выкуси! ‒ он скрутил фигу и сунул ему в окровавленное лицо. ‒ Не попадайся мне больше на глаза. Встречу – своими руками придушу и в болоте затоплю. Понял?
‒ Понял, как не понять, ‒ проблеял в ответ счетовод, разглядывая своего оппонента с земли.
Григорий сплюнул возле поверженного противника и зашагал по дороге дальше, кипя праведным гневом.
Домой идти не хотелось, и он завернул к Иванычу. Потолковать о творящихся вокруг делах, заодно и про нойту спросить.
Двор старосты встретил его непривычной тишиной. Не звякала цепь, не слышно было хрипловатого собачьего лая. Опустевшая будка сиротливо жалась к крыльцу низенькой избы. Григорий остановился, озадаченно глядя вверх, на покосившуюся трубу, из которой почему-то не шёл дым. Сердце неприятно ёкнуло, сбиваясь с ритма. Мужчина всё же подошёл к дому, постучал, заглянул в окна, но изба явно стояла пустая. Глазела на него тёмными окнами, горбатилась тоскливо под хмурым полным влаги небом.
Григорий огляделся по сторонам, словно искал ответ, куда запропастился хозяин. Заметил старый треух, надетый сверху на горшок, что висел на одном из столбов, подпирающих плетень. Иваныч повесил, потом забыл и ушёл? Это вряд ли. Тот с непокрытой головой на улицу не высовывался и головной убор снимал только входя в избу или иное помещение. Не резон ему посреди улицы голову обнажать. Куда ж он тогда делся, если треух его на огороде висит? И почему печь не затопил?
‒ Иваныч! ‒ крикнул мужчина на всякий случай.
Его голос растворился в тишине.
На плетень уселся воробей, чирикнул что-то сердитое, камнем ухнул вниз и деловито поскакал по грядкам, ища пропитание. Григорий дошёл до столба с надетым на него горшком, протянул руку и снял треух. Тяжёлый, влажный. Водрузил обратно, глянул на руку, перепачканную алым. Почувствовал, как холод ползёт от ступней вверх, к самому сердцу. На ум пришли слова Иваныча про его кобеля, разодранного будто в назидание. Только вот кем? Медведицей, что ушла от них раненой? Или кем-то опаснее? И где же всё-таки Иваныч? Живой ли? Григорий ещё раз взглянул на треух, пропитанный кровью, и сокрушённо покачал головой, сам себе отвечая на вопрос.
11.
Голос старшей дочери он расслышал ещё в сенцах и помрачнел. Разулся и, едва переступив порог избы, спросил:
‒ А тебя сюда каким ветром принесло?
Тоська уставилась на отца удивлённо и даже слегка испуганно, не ожидая такого странного приёма.
‒ Да вот, рядом тут была, вас решила навестить, коли такая оказия выдалась, ‒ ответила она с улыбкой. ‒ Платоновы в Пески ехали, я с ними напросилась. А после решила к вам дойти, недалеко же.
‒ А обратно как думаешь возвращаться?
‒ Так завтра утром лесочком через Пески и дойду.
‒ С ума сошла?! ‒ взревел Григорий, и улыбка его дочери тут же померкла. ‒ Надумала с пузом по лесам бегать! Дома ей не сидится! Не пойдёшь никуда, покуда я в колхоз не схожу за лошадью. Сам тебя на телеге отвезу и мужу со свекровью сдам!
Тоська перевела растерянный взгляд на мать, ища поддержки, но та лишь тяжело вздохнула и зябко передёрнула плечами, не решаясь ни в чём перечить мужу.
‒ Савка где? ‒ Григорий обвёл взглядом избу.
‒ Так за тобой пошёл, в колхоз, ‒ промямлила Наталья. ‒ Ты его разве не встретил?
‒ Куда пошёл? Зачем?!
‒ Так Михайло снова приходил, бумагу на тебя грозил составить какую-то…
Григорий стиснул кулаки, рявкнул в лицо жене:
‒ Дура! Зачем отпустила?!
Наталья охнула, в испуге заслоняясь рукавом от его крика как от удара.
Мужчина опрометью выскочил в сени, торопливо натянул сапоги и крикнул домашним, выскакивая уже на улицу:
‒ Никому никуда со двора больше не ходить, покуда я домой не вернусь!
12.
Пегая кобылка лениво переступала копытами по усыпанной листьями земле, таща за собой телегу. Сидящий в ней Михайло клевал носом, умиротворённый плескавшимся внутри него самогоном. Рядом с ним, прикрытые рогожкой, в бутылке плескались недопитые остатки, чуть меньше половины. И от мысли, что к ним можно в любой момент приложиться, становилось тепло на душе.
Мимо проплывал сонный лес, тянул к дремлющему человеку намокшие от прошедшего дождя ветви, и тогда Михайло чуть отворачивал голову и недовольно морщился. Он не слышал осторожных шорохов и треска сучьев, зато пегая кобылка уловила их сразу. Раздула ноздри, сбилась с шага, прядая ушами и нервно дёргая головой, а потом и вовсе встала. Дремавший в телеге счетовод от внезапной остановки клюнул носом вперёд и чуть было не свалился. Неуклюже взмахнул руками, восстанавливая равновесие, и чертыхнулся.
‒ Н-но! Пшла! ‒ дёрнул вожжи, понукая кобылу продолжить путь, но не тут-то было.
Лошадёнка фыркала, переступала ногами на одном месте, но вперёд не двигалась. Михайло приподнялся, заглядывая поверх кобылы на дорогу, пытаясь понять, что так напугало животное. Куст калины у дороги пришёл в движение, тревожно шурша и клоня ветви в стороны, потом расселся, выпуская из сердцевины тёмную неуклюжую фигуру. Та сделала шаг к телеге, покачнулась и рухнула на землю. Пегая кобылка сдала назад, вскинула голову и нервно заржала.
‒ Чего там? ‒ сощурившись и вглядываясь вперёд, спросил Михайло у кобылы, плохо соображая от растёкшегося по телу самогона. ‒ Чего такое-то, а?
Он задумчиво поскрёб тощую шею, оглянулся по сторонам на укутанный вечерними сумерками лес, пожевал в раздумьях тонкие губы и, решившись-таки, бросил вожжи и слез с телеги. Палая листва возмущённо зашуршала под его нетвёрдыми шагами. Воровато приблизился к упавшему, тот пошевелился и тихо застонал. Осмелев, Михайло склонился, удивлённо воскликнул, вдруг узнав истерзанного и окровавленного человека:
‒ Савка?! Эх ты ж… Кто ж тебя так, а? Да как же это…
Счетовод разогнулся, беспомощно оглядываясь по сторонам. Позади него тоненько заржала кобылка, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.
‒ Куды ж тебя теперь? ‒ бормотал Михайло, топчась на месте. ‒ В больницу разве? Так не довезу ведь… Э-эххх…
Он наклонился, кряхтя от напряжения приподнял тело парня за подмышки и поволок к телеге. Кобыла нервно всхрапнула при его приближении с жуткой ношей, но осталась на месте, дала погрузить истекающего кровью Савку. Михайло забрался следом, дёрнул вожжи, разворачивая кобылу и прикрикнул:
‒ Н-ну, пшла шибче! Давай, Пегаска, не подведи, родимая!
13.
Акулина отодвинула печную заслонку, кинула в огонь пучок сухой травы и зашептала по-водски заклинания, глядя на яростную пляску пламени. Раненый, привезённый к ней вечером, лежал на лавке, укрытый рогожей, и слабо стонал. Жизнь едва теплилась в нём. Вернуть этому истерзанному телу силы и здоровье было не во власти нойты, она поняла это, едва взглянула на его глубокие рваные раны.
Звонко треснуло полено в печи, огонь метнулся наружу, почти лизнул лицо Акулины. Она заперла дух огня заслонкой и села к прялке. Нойта сделала, что могла, остальное – дело духов.
Ночь свернулась вокруг человеческого жилья чёрной кошкой. Тонкая нить в пальцах ведьмы внезапно оборвалась. Акулина нахмурилась, насторожилась, чутко прислушиваясь к тьме за окнами. Кто-то двигался в ночи, осторожно пробираясь к человеческому жилью. Звякнул серп, воткнутый в стену у двери, упал на пол. Акулина отложила веретено, встала и подошла к порогу. Застыла изваянием, прислушиваясь к глубокому дыханию существа по ту сторону двери. Оно принюхивалось, жадно втягивая сладкий воздух, пахнущий человеком, его живой тёплой кровью. Акулина прикрыла глаза, торопливо шепча старые водские заклинания от зла. За дверью фыркнуло, громко, возмущённо. Зверь не торопился уйти, топтался у крыльца, выжидал чего-то. Огонь в печи, так весело пылающий некоторое время назад, притих, точно сдался неведомой силе, притаившейся снаружи. Порыв ветра ударил в окно, кинул пригоршню листьев, закружил их, зашуршал, шепча лишь ей, нойте, ведомые вещи.
‒ Забирай, зачем пришёл, и уходи! ‒ сдалась Акулина, чувствуя неравенство сил.
Ночной гость глухо заворчал, шумно втянул носом воздух и медленно стал удаляться. Нойта вернулась к своей прялке, устало присела на скамью и устремила хмурый взгляд на тело, лежащее на лавке. Уже бездыханное.
Для желающих угостить котишек вкусняшкой:
Юмани 410011638637094