Он всегда говорил, что с ним так не будет.
Он помнил своего отца слишком хорошо. Грубый голос, раздражение по пустякам, это вечное «потом», которое никогда не наступало. Он клялся себе, что станет другим. Спокойным. Понимающим. Тем самым отцом, которого ему не хватило.
Когда родилась дочь, он смотрел на неё и думал, что теперь всё будет иначе. Маленький комок, тёплый, беспомощный. Он держал её и чувствовал страх. Не за неё. За себя. Страх не справиться. Тогда он пообещал себе молча. Без пафоса. Я буду хорошим.
Первые годы он действительно старался. Менял подгузники. Вставал по ночам. Учился укачивать. Говорил, что усталость – это временно. Что главное – не сорваться. Жена улыбалась и говорила, что он отличный отец. Он верил. Ему это было важно.
Потом жизнь начала ускоряться. Работа. Деньги. Ответственность. Он всё чаще приходил домой выжатым. Дочь подбегала к нему с криком «папа», а он ловил себя на том, что раздражается. Не на неё. На шум. На беспорядок. На то, что его не оставляют в покое.
– Пап, смотри! – тянула она его за руку.
– Подожди, – говорил он. – Я устал.
Он всегда говорил «подожди». Это слово стало привычным. Без злости. Почти автоматически.
Она росла. И вместе с ней росло его напряжение. Он стал требовательным. Потому что так проще. Проще контролировать, чем разбираться в чувствах. Проще повысить голос, чем остановиться и подумать.
– Сколько раз я говорил?
– Ты что, не понимаешь?
– Хватит ныть.
Он говорил это и тут же чувствовал укол в груди. Что-то знакомое. Слишком знакомое. Но каждый раз находил оправдание. Я устал. Я работаю. Я делаю это ради семьи.
Однажды вечером дочь пролила сок. Просто опрокинула стакан. Ничего страшного. Но он сорвался.
– Ты вообще смотришь, что делаешь?!
– Я нечаянно… – голос у неё задрожал.
– Всегда у тебя нечаянно!
Он увидел, как она сжалась. Как плечи поднялись. Как взгляд ушёл вниз. И в этот момент что-то внутри него дёрнулось. Он уже видел этот взгляд. В зеркале. Много лет назад.
Жена сказала потом:
– Ты перегибаешь.
Он ответил резко:
– Я воспитываю.
Это слово снова стало оправданием.
Со временем он стал замечать, что дочь стала тише. Осторожнее. Она перестала бежать к нему. Перестала делиться мелочами. Говорила «нормально» на все вопросы. Он радовался. Ему казалось, что это признак взросления. На самом деле это было приспособление.
Однажды она принесла дневник. Там была четвёрка. Он посмотрел и вздохнул.
– А почему не пять?
– Я старалась…
– Стараться мало.
Она молчала. Он продолжал читать нотацию. Он не кричал. Он говорил спокойно. И именно это было хуже всего.
Вечером жена сказала:
– Ты её ломаешь.
Он усмехнулся.
– Не драматизируй. Меня так воспитывали, и ничего.
Он не заметил, как произнёс эту фразу. А она зависла в воздухе.
Ночью он долго не мог уснуть. Лежал и смотрел в темноту. В голове всплывали обрывки. Его детство. Его страхи. Его желание быть другим. Он отмахнулся. Завтра сложный день.
Дочь начала закрываться в комнате. Часами сидела там. Он злился.
– Ты что там делаешь всё время?
– Ничего.
– Выйди, пообщаемся.
– Не хочу.
Это «не хочу» резало. Он чувствовал себя отвергнутым. И реагировал так, как умел.
– Я сказал, выйди.
Она выходила. С пустым лицом.
Самый страшный момент случился случайно. Он услышал, как она разговаривает с подругой по телефону.
– Да, у меня папа строгий.
Пауза.
– Нет, он не злой. Просто лучше молчать.
Он замер в коридоре. Сердце заколотилось. Лучше молчать. Эта фраза звучала, как приговор.
В тот вечер он попытался поговорить.
– Ты меня боишься? – спросил он неловко.
Она пожала плечами.
– Нет.
– Тогда почему ты со мной почти не разговариваешь?
– А что говорить?
Он не нашёл ответа.
Через неделю она принесла из школы анкету. Там был вопрос: «Кому ты можешь рассказать о своих переживаниях». В графе «родители» было пусто.
Он сидел с этим листком и чувствовал, как внутри всё опускается. Он вспомнил себя в её возрасте. Ту же пустоту. Тот же страх. И понял, что передал его дальше. Аккуратно. Без крика. Почти незаметно.
Он попробовал измениться. Честно. Старался не повышать голос. Спрашивал, как дела. Хвалил. Но что-то было сломано. Она отвечала вежливо. Как с чужим взрослым.
– Как в школе?
– Нормально.
– Что нового?
– Ничего.
Однажды она сказала:
– Пап, ты можешь не злиться?
Он растерялся.
– Я не злюсь.
– Тогда почему мне всё время страшно ошибиться?
Он хотел сказать, что это не так. Что он любит её. Что он старается. Но понял, что слова ничего не исправят.
Позже, уже подростком, она сказала:
– Ты знаешь, я иногда думаю, что если бы ты меньше хотел, чтобы я была хорошей, мне было бы легче.
Эта фраза добила его окончательно.
Он понял, что стал тем самым родителем, от которого когда-то мечтал защитить своего ребёнка. Не из злости. Из усталости. Из неумения по-другому. Из страха потерять контроль.
Самое страшное было не осознание. А то, что вернуть уже ничего нельзя. Можно быть рядом. Можно стараться. Но детство не переписывается.
Он стал мягче. Тише. Но между ними осталась дистанция. Она выросла. Уехала учиться. Звонила редко. Разговоры были короткими.
Иногда он ловил себя на мысли, что хотел бы извиниться. Но не знал как. Потому что извинения не возвращают утраченного.
Однажды она сказала по телефону:
– Ты знаешь, я понимаю, что ты не хотел.
– Прости меня, – сказал он, почти шёпотом.
– Я знаю, – ответила она. – Просто мне понадобилось много времени, чтобы перестать быть маленькой рядом с тобой.
После этого разговора он долго сидел в тишине.
Он не был плохим отцом. Он был уставшим. Напуганным. Не умеющим. Но ребёнку от этого не легче.
Он понял главное слишком поздно. Любовь без безопасности ломает. Даже если она искренняя.
Это был не финал с примирением.
Это был финал с осознанием.
И оно осталось с ним навсегда.