— Вы сказали «бабушка», значит, вы внучка Саши, то есть Александры.
Он смотрел на неё своими глазищами — такими выразительными, что их хотелось потрогать пальцами, настоящие ли.
— А, да, — очнулась она. — Что вы спросили? Я-то, да, внучка, я… Меня зовут Алина.
— А вы… Подождите, я… Я знаю, вы Антон. Вот простите, отчества я вашего не знаю.
— Сергеевич, — помолчал он и добавил. — Значит, вы знаете обо мне? О нас? О том, что было?
— Нет, Антон Сергеевич, я почти ничего не знаю. Она почти ничего не рассказывала — так, урывками, обмолвками, да ещё фотографиями.
Алина вдруг почему-то разволновалась.
— Знаю только, что вы встретились с ней ещё до того, как появился мой дед, и что-то там у вас не…
Она не в силах стоять на месте сделала несколько шагов назад-вперёд.
— Я просто не понимаю. Такая любовь — и ничем не закончилась. Как же вы это допустили? Ведь она любила вас, всегда любила, всю свою жизнь. Я этого раньше не понимала, а сейчас поняла. Она и фотографию эту приказала прикрутить для вас — чтобы вы её нашли и попрощались по-человечески, раз не смогли по-человечески быть друг с другом.
— Алиночка, милая…
Его голос звучал так, будто вот-вот сорвётся, как перетянутая струна.
— Пожалуйста, прошу вас, дайте мне несколько минут. Я хочу побыть с Сашей вдвоём, попрощаться по-человечески.
Он склонился над могилой, а Алина отошла в сторону на цыпочках, стараясь, чтобы под ногой не хрустнуло ни веточки, и страстно желая спугнуть воробья, весело чирикающего где-то совсем рядом.
— Алиночка, — раздалось у неё за спиной через какое-то время.
Она повернулась и посмотрела на мужчину. Что-то удивительное произошло с ним. Лицо у него как будто разгладилось, успокоилось и стало ещё красивее.
— Вы как-то… Что-то с вами, — пошевелила Алина пальцами в воздухе, пытаясь сформулировать мысль.
— Изменился, — улыбнулся он. — Ну конечно. Столько всего произошло за последние полчаса. Я нашёл свою Сашу. Правда, тут же опять потерял, но всё равно теперь она будет со мной.
— Вот-вот, потерял, нашёл, потерял, опять нашёл, — Алина горько усмехнулась. — Антон Сергеевич, вы меня, конечно, извините, я не должна была орать на вас, но я просто не понимаю, не понимаю: вы оба такие, такие невероятные, необыкновенные, красивые — аж больно смотреть. А какой парой вы, наверное, были? Вы же должны были, я не знаю, жить как две птицы, а вы… Но вы-то ещё ладно — знаменитый художник, как же, Антон Самарин, знаем, слышали, не совсем отсталые. Известность, популярность, все дела. А бабушка-то, бабушка… Она ведь не жила без вас, а так, доживала…
Алина трясущимися пальцами вытерла нос.
— Нет, дедушка, конечно, был замечательный человек — добрый, умный, и бабушку любил. Она мне очень много про него рассказывала, но понимаете, сто слов про деда значили для неё меньше, чем одно про вас. Вот и всё.
Алина ужасно устала от своих эмоций, махнула рукой и, расстроенная, плюхнулась на лавочку.
— Алиночка, вы расскажете мне, как жила Александра все эти…
Он сел рядом и осторожно, очень нежно, приобнял её за плечи.
— А что касается моей знаменитости, знаете, это, пожалуй, единственное, что у меня и было. Да и то всё условно. Я же не первый космонавт, не актёр кино, не игрок в сборной по хоккею. Может, и знают меня кое-где, но так, чтобы знаменитость… Да и ерунда это всё, суета, пыль.
Они сидели на кладбищенской лавочке: Алина рассказывала Антону Сергеевичу про жизнь Александры и свою жизнь, а с фотографии на памятнике улыбалась Александра — и оба они понимали, что она сейчас с ними, что она тоже говорит с ними, плачет и смеётся, сожалеет и радуется.
— Алиночка, — Самарин взял девушку за руку. — Раз мы с вами вот так встретились, все втроём…
Он взглянул на портрет.
— Вы, может быть, согласитесь поехать сейчас со мной? У меня, видите ли, персональная выставка. Вот и посмотрите, чего я на деле стою. Глазами Саши посмотрите. Она всегда посмеивалась над моей гениальностью. А вообще я просто не хочу отпускать вас сейчас, сразу. Понимаете, у меня чувство, как будто протянулась какая-то ниточка от меня к Саше. Если вы исчезнете, эта ниточка порвётся. Мы посидим с вами, поговорим, я вам тоже расскажу, как я жил все эти годы.
При слове «жил» Самарин усмехнулся и вздохнул.
А потом приедет мой внук и увезёт вас домой.
Теперь пришла очередь Алины вздохнуть, когда она услышала слово «домой». Возвращаться к мужу ей совершенно не улыбалось, особенно после удивительных эмоций сегодняшнего дня. Хотелось просто посидеть где-то в тишине, обдумать всё, осознать, разложить по полочкам. Можно, конечно, плюнуть и уехать в квартиру бабушки — вернее, теперь это её квартира, — но будет скандал: обязательно истеричный звонок от Игоря или ещё того хуже от его мамы с дурацкими вопросами, где она опять шляется и с кем.
— А поехали, — буркнула она Самарину. — К чёрту всё.
Выставка была великолепна. Правда, Алина это поняла не сама — откровенно говоря, она слабо разбиралась в искусстве. Ей просто или нравилась картина, или нет. Но вокруг ходили люди с серьёзными, одухотворёнными лицами, покачивали головами и восклицали:
— Великолепно! Всё-таки с годами он стал глубже. Композиция почти совершенная. И вообще…
— Ну как?
Самарин отвязался от очередной группы почитателей и подошёл к Алине.
— Великолепно! Композиция и вообще… — воскликнула она, постаравшись придать своему голосу такую же одухотворённость, как у окружающих.
Он хихикнул, склонился к ней и легко прикоснулся сухими тёплыми губами к её волосам.
Я исправил грамматику (запятые, тире, опечатки вроде "торобанящей"), стилистику (неловкие фразы), сделал текст уютным и цельным. Диалоги оформил книжно: тире, новые строки.
— Алина, мы сейчас ещё немного побудем и смоемся из этого балагана. Поедем в мою мастерскую и поговорим, хорошо? Вот сейчас только поулыбаюсь вот этой группе ценителей высокого искусства из администрации, и мы удерём.
К Антону Сергеевичу подходила представительная делегация, в которой Алина заметила свою свекровь.
Через час она сидела в небольшой мастерской старого художника. Здесь было необыкновенно уютно — как бывает только в таких особенных местах, наполненных необычными вещами и запахами. Они пили чай, и теперь Самарин рассказывал о своей жизни внучке своей возлюбленной.
После того как за Александрой закрылась дверь, он заболел. Нет, у него не было температуры или озноба, горло было абсолютно нормальным, в груди стучало здоровое сердце, и вообще организм Антона Самарина был в полном порядке. Но жить нормально он не мог. И врачи здесь были совершенно бессильны.
Он перестал бывать на людях, отвечать на телефонные звонки, закрылся в мастерской и превратился в отшельника. Как он добывал еду, сколько спал и во что одевался — никто не знал.
Через три месяца, обросший, страшно исхудавший, с лихорадочно блестящими глазами, он открыл, наконец, дверь мастерской истерично торобанящей в неё жене. Она отшатнулась, увидев его.
— Решил просто и тихо спятить, — спросила его Вероника, — и бросить нас одних?
— Я работал, — хрипло и невнятно произнёс Антон, как будто заново учась говорить. Впрочем, за эти месяцы он практически не разговаривал, поэтому запросто мог забыть, как это делается.
— Вот и хорошо, что работал. Мне нужны деньги.
Она ещё раз внимательно посмотрела на мужа, покачала головой и вышла.
Он действительно работал всё это время — спасал себя, вытаскивал из болота, в котором тонул, и спас. По мнению критиков, за всю свою жизнь Самарин не написал ничего лучшего, чем те три полотна, которые появились в результате его знаменитого странно-неожиданного загула.
Сын Самарина выздоровел, вырос, женился и родил мальчика, которого по старой семейной традиции назвали в честь деда Антоном.
— О, дед, неужели ты взялся за ум и наконец-то начал рисовать хорошеньких девушек?
В мастерскую ввалился высокий молодой парень, свалив что-то по дороге.
Алина посмотрела на него и невольно вздохнула. Значит, вот каким Антон Сергеевич был в молодости. Что ж, надо признать, весьма эффектно. На вид ему двадцать пять, двадцать семь, а может, и старше — кто их разберёт, этих красивых мужиков, сколько им на самом деле.