Марина стояла у стекла, в котором тускло отражалось её лицо. Она всматривалась в пустоту, выискивая знакомый силуэт, который должен был вырасти из метели. Дима опаздывал. Снова. Последний месяц он растворялся на глазах — приходил, молча ел, заваливался перед телевизором и отключался, не отвечая даже на тихое «Как день прошёл?». Между ними выросла не стена — ледник.
Замок щёлкнул. Он вошел, и с ним ворвался не просто запах зимней улицы, а острый, промозглый дух оцепенения, как из открытого холодильника.
— Замерз насмерть, — хрипло выдохнул Дима, не глядя на неё, сбрасывая куртку, с которой осыпался пушистый снег. Он казался меньше, сжатым, как пружина, заржавевшая от холода.
— Ужин остыл, — прошептала Марина.
— Мороз всё жмёт, — пробормотал он, игнорирую слова про ужин. И вдруг повернулся. Его глаза, обычно затянутые пеленой усталости, горели. Он шагнул, взял её лицо в ладони. Прикосновение было леденящим, но поцелуй — обжигающим. Жестоким, требовательным, забытым. В нём не было усталости. Был голод. Звериный, ненасытный.
— Соскучился по тебе, — прошептал он ей. — По твоему теплу.
Разум молчал, оглушённый. Тело, изголодавшееся по ласке, по малейшей капле внимания, взвыло и откликнулось. Он вёл её в спальню не переставая целовать, и его руки, его губы двигались с неистовой, отчаянной силой, будто он пытался стереть в порошок ту самую ледяную стену. Он словно стал другим человеком. Но Марина, захлебнувшись в долгожданном шторме, не предала этому значение. Они любили друг друга до глубокой ночи. А после уснули, сплетясь, как корни.
Утро началось не со света, а с назойливого, режущего визга телефона на тумбочке.
— Дима, ответь, — попросила Марина, протягивая руку через холод простыни.
Его половина кровати была пустой и холодной. Она приподнялась, дотянулась и взяла телефон.
— Марин, это Люда, снизу! — тараторил встревоженный голос. — Тут тебя полицейские ищут! Я им адрес сказала. Они уже поднимаются к тебе!
В дверь позвонили. Марина, накинув халат, открыла. На площадке — двое в форме, и от них веяло тем же запахом, что вчера принёс Дима — промозглым холодом.
— Марина Соколова? Супруга Дмитрия Соколова? — спросил старший. Его взгляд скользнул по её лицу, по растрёпанным волосам, и в его официально-сочувствующем выражении мелькнуло что-то непрофессиональное — мимолётный ужас. — Вам нужно проехать с нами. Тело вашего мужа обнаружено сегодня утром. Неподалёку от подъезда, в сугробе.
Мир не вздрогнул — он расслоился, как гнилая плёнка. Звуки доносились сквозь вату.
— Вы ошибаетесь, — чётко, почти отстранённо сказала Марина. — Он ночевал дома. А сейчас на работе… — едва договорила она, как тут же вспомнила что сегодня суббота.
Полицейские переглянулись. Она схватила свой телефон, пальцы, помнящие тепло его кожи, теперь дрожали так, что она трижды промахнулась. Набрала. Короткие гудки. А потом — мёртвый, автоматический голос из ниоткуда: «Абонент временно недоступен».
Морг встретил её не просто запахом антисептика, а густой, сладковатой тишиной, в которой тонули шаги. Она шла по бесконечному, сияющему линолеумом коридору, беззвучно шепча одно и то же, как заклинание: «Только не он. Это ошибка…»
Санитар в синей одноразовой робе молча стянул простыню.
На столе лежал Дима. Лицо, напоминающее плохо выполненную восковую копию, с синевой, проступившей под тонкой кожей, как чернила под калькой. Губы, посиневшие и слегка отвисшие. И на виске — не ссадина, а темно-багровый вулканический кратер, присыпанный мельчайшими кристаллами снега.
Воздух вырвался из ее легких одним тихим стоном. Её ноги подкосились, точно перерубленные топором сухожилия. Колени глухо ударили о кафель. А потом из нее вырвался звук. Не крик. Вой. Животный, первобытный, из той глубины, где обитает чистый, неразбавленный ужас.
— Как? — кричала она. — Что… что с ним случилось?
Патологоанатом, мужчина с лицом, на котором застыла усталость целой вечности, ответил:
— Тяжелая тупая травма черепа. Смерть, наступила вчера, примерно в десять. Обнаружили его утром при расчистке снега.
— Вчера? — Марина уставилась на него, ее глаза стали огромными, неправдоподобными. — Это невозможно. Вчера он был дома. Он всю ночь был со мной…
Врач посмотрел на нее..
— Шоковое состояние. Отрицание. Это распространенная защитная реакция психики, — произнес он, как будто зачитывал выдержку из учебника.
Но его слова уже долетали до нее.
Похороны прошли как под водой. Все звуки — глухие, движения — замедленные. Она держалась, будто ее кости были из хрупкого льда, а мышцы — из натянутого шелка, готового порваться от любого резкого звука.
Потом наступили Дни. С большой буквы. Липкие, бесцветные, вытянутые в бесконечную прямую линию пустоты. Квартира стала склепом, наполненным реликвиями: его недочитанная книга, его щетка с выпавшими щетинками, его запах, упрямо цеплявшийся за шерсть свитера в шкафу. Она прикасалась к вещам и вспоминала ту ночь. Не фрагментами — полным, кристально ясным фильмом. Каждый поцелуй. Каждое немыслимое прикосновение. Это не был бред. Это была явь, врезавшаяся в плоть и память.
Через месяц подруги, чьи лица казались теперь чужими и размытыми, почти насильно привели ее в кафе. Она сидела, смотрела, как за окном медленно падают хлопья, и вдруг мир совершил крутой, тошнотворный разворот. Волна дурноты накатила внезапно, сокрушительно, сведя челюсти и наполнив рот.
На следующий день она лежала на кушетке в кабинете УЗИ. Холодный датчик скользил по ее животу. На экране, в черной пустоте, возникла маленькая, пульсирующая точка. Ритмичная, живая.
Арифметика в ее голове сложилась сама, с жестокой, неумолимой точностью астрономических расчетов. Сроки. Даты. Возможность была лишь одна. Одна-единственная ночь. Та самая. Когда в снегу уже лежало его тело.
Она выложила все своему психотерапевту, доктору с мудрыми глазами. Вывалила клубок из холода, страсти, смерти и вопиющего против науки срока. Ждала диагноза. Рецепта.
Старик долго молчал, что записывал.
— Я не знаю, что с вами произошло, Марина, — начал он наконец. — Наука, которой я служу, не имеет для таких случаев слов. Ее язык беден. Но человеческая душа… она старше и сложнее любых наших учебников. Иногда, когда уход слишком внезапен, когда за спиной остается непрожитая жизнь, невысказанная любовь… энергия этой души не может просто рассеяться. Она ищет моста. Лазейку в реальность. Не чтобы навредить. Чтобы завершить. Утешить. Передать то, что не успела.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде не было ни страха, ни сомнения, лишь глубокая, печальная серьезность.
— Возможно, к вам пришла не плоть. А сама сущность. Его последнее, самое сильное чувство. Его тоска по вам. И его последний… дар — этот ребенок. Если говорить на языке чуда — то это оно и есть. Он оставил вам не память. Он оставил вам частичку себя. Чтобы холод одиночества не съел вас целиком.
Марина вышла из клиники. Она медленно спустилась по ступеням, и холодный ветер обжег лицо. Ладонь сама легла на живот. Там, билось сердце. То самое, что было высечено в ледяной тьме.
На ее лице, изможденном и прозрачном, как фарфор, дрогнули уголки губ. Она наконец-то смогла улыбнуться.