Фильм-распятие и новый мандат
Бешеный порыв ветра разворошил жёлто-багряный сугроб, наметённый у террасы, подхватил его, закружил и поднял в воздух. Там, над облетевшими макушками, листья станцевали прощальную кадриль и разлетелись кто куда.
Марья сидела на подоконнике и смотрела в небесную даль, туда, где закат топил вереницу облаков в расплавленном золоте, тяжёлой охре и ясной бирюзе.
Нечеловеческая усталость накрыла её. Она смежила веки и задремала, уронив голову на руки, сложенные на коленях.
Барс, вернувшийся с прогулки, осторожно переставляя лапы с грацией дипломата на минном поле, подобрался к хозяйке вплотную, свернулся в пушистый каравай и тоже отключился. Осенняя сонливость оказалась для обоих лучшей колыбельной.
Ревнивые енот Проша и кот Васька, узрев сие безобразие, возжелали того же. Устроив негласное соревнование в бесшумности, они подкрались с другой стороны и улеглись, облепив Марью живым, тёплым, мурчащим и сопящим мехом.
Образовалась дурацкая, трогательная симметрия: государыня, уснувшая на подоконнике, и её личная гвардия, охранявшая её сон своим дружным звериным храпом в три тембра.
Кино, выжженное на плёнке памяти
...Полгода она моталась по стране во главе могучего съёмочного кулака, собранного ею из наиболее продуктивных – творческих и магических сил державы. И вместе они погрузились в долгое, лихорадочное, киношное марево.
Ангелишку Элианну замотивировала, и та уговорила группу ангелов на время возвести часть Купола для максимальной естественности стояния влюблённых с обеих сторон Стены.
Подгрузила Андрея, Сашку, Антония, и те месяцами ретроспективно забрасывали киногруппу, словно метательный снаряд, в разные эпохальные пласты.
Марья в окружении операторов на бесшумной платформе-невидимке часами парила над землёй, впиваясь мощными объективами в давно отгремевшие, грозовые, апокалиптические бури.
В итоге видеографы от пережитого... поседели. И у самой Марьи проступили серебряные нитки в её вечно золотых локонах.
Она много раз видела себя тогдашнюю! Как из последних сил генерировала хлебы для истощённых, серых толп, жавшихся к Стене. Как липли они к преграде, отгородившей райскую жизнь от адской, в которой они чудом уцелели и всё ещё дышали. Как жаждали несчастные попасть в загадочную, цветущую Россию, которую Сам Бог укрыл от всепожиравших пожарищ, серных и кислотных ливней, зиявших до магмы разломов, неумолимых цунами и массовых извержений вулканов.
Все, кто в те ужасные дни, по подсказкам через вещие сны, сумели добежать до Стены и прильнуть к ней, физически спаслись, ибо катастрофа обтекала Купол, как скалу в бушующем море. Марья снимала уцелевших и вместе с ними навзрыд плакала.
Она велела операторам фиксировать происходившее не только панорамно, но и крупно: и расчеловеченных извергов-бритамеров с их безумными грабежами и убийствами, и самих страдальцев, непрерывно моливших Бога о помощи.
Марья в деталях запечатлела спасательную операцию: как ангелы растворили проход в Стене и переместили в подмосковный лес всех до единого катакомбных христиан, едва не умерших от голода и болезней.
К концу съёмочного полугодия она так измучилась, что уже еле ползала. Наэлектризованную видениями, её непрерывно лихорадило. Глаза в тёмных кругах уже не мягко мерцали, а метали стрелы усталых молний.
Марье необходимо было во что бы то ни стало вплести в канву фильма самые значимые, магистральные этапы пути к Царствию Божию. Хотя бы намёточно, штрихом, спрессованно. И она сделала это.
И органично наложила на исторический фон личную эпопею главных героев: копта Пахоома, его сына Пинхаса и дочки Шоошен, прошедших все круги ада и перенесённых из Застенья на благословенную русскую землю.
И все дальнейшие их перипетии: как заново учились они мыться в душе и есть, разжёвывая, а не глотая куски; как любовались каждым цветочком; как осваивали подаренный город в лесу, превращая его в поселение-сад; как учили русский язык, спотыкаясь о Пушкина и проваливаясь в глубины Платонова; как находили друзей среди сердобольных, но ошалевших от происходившего россиян.
Марья кинула клич и разыскала прототипов тех самых отца и его детей. И в финале фильма они, донельзя взволнованные, со слезами на глазах подтвердили достоверность всего показанного. Каждой раны и каждого чуда.
Фильм монтировался, озвучивался и предельно ужимался до трёх экранных часов в течение полумесяца. Работа кипела, не зная смены дня и ночи.
В конце октября Марья Ивановна дала съёмочной бригаде пару суток отдыха. И себе тоже. Чтобы потом глянуть на своё детище свежим, вымытым болью и чудом глазом. Где-то подкрутить. Усилить щемящую струну. И добавить щепотку осеннего света, который лился сейчас из окна на неё, спящую, облепленную звериным теплом.
Взгляд на прошлое, вымытое болью
Зуши появился, как всегда, неожиданно. Щелчком пальцев согнал животных с подоконника, и те удалились с видом оскорблённого достоинства.
Он сел напротив дремавшей Марьи.
Она почувствовала его и, не открывая глаз, улыбнулась. Мысленно сказала:
“Все полгода ощущала твою помощь, бесценный мой небесный заступник. И до сих не верю, что сдвинула эту гору”.
Ангел, задумчиво оглядев её худенькое, осунувшееся личико, с жалостью произнёс:
– Скоро тебе придётся много чего объяснять зрителям, ценителям, критикам. Я набросаю тебе шпаргалок. Идёт?
– Ещё бы! Мои извилины уже не шевелятся и распрямились ещё на этапе сценария. Я пуста. С радостью буду тебя цитировать.
Он задумался, структурируя фразы.
– Я достаточно изучил природу человека и попробую говорить от имени тех, кто скоро посмотрит твой фильм.
– Здорово! Я вся внимание! – встрепенулась Марья. Она уже продрала глаза, и они сияли. – У меня ещё никогда не было эксперта такого уровня!
– Что ж, держись! Будет слегка покалывать. Итак, ваше золотое тысячелетие можно разделить на две половины. Сначала всё росло и бродило, как живая квашня, потом она приняла форму испечённого хлеба. Сытного, вкусного, полезного, но законченного в своём совершенстве. Брожение законсервировалось. Но закваске внутри стало тесно, она стала требовать выхода. Твоя кинолента может это процесс ускорить. Фильм ударит по безмятежному покою. И сильно!
Марья насторожилась и подозрительно уставилась на иерарха. В её глазах мелькнула тревога: “Неужели зарубишь фильм на корню?” Осторожно поддакнула:
– Да, это так. Он и был изначально задуман, чтобы ударить! По бешению с жиру!
– Дослушай, торопыжка. Люди могут массово испытать физиологический шок от масштаба увиденных страданий и иррационального, утробного зла. Ваш нынешний мир идеален: боль существует лишь в гомеопатических дозах, обиды – эстетические. А тут – подлинный адище! Голод, холод, страх, ужас, струпья, вши-чесотка, разверзающаяся земля, потоп, в пыль превращённые города. Этот шок ударит не только в сердце, но и в печень, в желудок, в кости, напомнив, из какой глины вас слепили.
– И что в этом плохого? Шок и был целью. Значит, не зря потрудились! Цапанёт, и славно!
– Цапанёт обязательно! Идём дальше. Пару слов о стыде благополучия. Люди увидят предков, гибнувших ради светлого будущего, которое они, зрители, теперь просто потребляют как данность. Возникнет вопрос: «А я бы смог? А я достоин этого рая, купленного такой ценой?» Это будет не только чувство вины, но и стыд пассивности – самый острый вид дискомфорта для сытого человека. И тогда он может испытать… голод по подлинности. Ваши нынешние чувства безопасны и предсказуемы. Любовь, дружба, радость – как в инструкции. А в фильме – всё на разрыв! Ненависть до трупов. Вера до чуда. Любовь до самопожертвования. Это вызовет тоску по настоящему, по той интенсивности бытия, которая не совместима с нынешним комфортом.
Марья от беспокойства начала ломать руки:
– К чему ты ведёшь? На перепаханность души как раз и делалась ставка! Люди обязаны испытать страх потери. Должны вспомнить, что из рая легко вылететь без обратного билета. Двести падших ангелов тому доказательство! Фильм об этом кричит! Он покажет на пальцах, как быстро и неотвратимо теряется благополучие, если предаёшь Бога и ропщешь на его дары! И тогда земля трескается и разверзается, небо иссушает почву огнём, а ты прижимаешь ребёнка к Стене и молишься. Это неминуемо включит древний, генетический страх, который заставит людей ценить каждый мирный день как чудо, за которое кто-то дорого заплатил.
Зуши взял руку раздухарившейся Марьи и легонько пожал её:
– Ощетинилась... Совсем не изменилась, всё такая же быстрая на домыслы, как тогда, в кущах. Я просто излагаю своё мнение, которое абсолютно совпадает с твоим. Ты прямо как птица-мамка: кидаешься на всех, кто посмотрит на птенца.
Оба улыбнулись, и Марья отмякла.
– Твой фильм, милая, – не простенький уроки истории. Это эмоциональная вакцина. Надрез на коже, который должен воспалиться. Иначе никак. Ты вводишь малую, безопасную дозу ужаса, боли и подвига, чтобы у людей проснулся духовный иммунитет. Чтобы сытость не превратилась в брожение, а стала благодарностью. Чтобы любовь к прекрасному была стопроцентным выбором в пользу жизни, а не поиска приключений на седалище.
Зуши погладил успокоившуюся Марью по голове:
– Милая, твой фильм прошибает ностальгией по забытой способности оставаться людьми в аду . Он заставит людей завидовать своим измученным, святым предкам. И в этой священной зависти встрепенётся совесть. Чтобы «спасибо» за каждый счастливый день было не дежурной вежливостью, а выходило из самых костей, которые помнят, как по ним били.
Марья уткнулась головой в грудь Зуши и притихла. Она была потрясена столь глубоким проникновением в суть и мощной поддержкой. Потом вдруг снова забеспокоилась.
– Зуши, объясни мне феномен Морганы. Как могло полмиллиона гнили завестись в человечестве? Правильно ли я дотумкала, что всё дело в возрасте душ? Зрелые, нахлебавшиеся скверны в прошлых жизнях, не хотят повторения. А молодые души? Им интересна грязь. Наш фильм способен насытить их любопытство к выгребной яме?
Зуши соскочил с подоконника, на долю секунды забылся и взмыл к потолку, затем опустился на пол и прошёлся по гостиной, подбирая точные фразы:
– Если бы твой фильм появился на сотню лет раньше, то и Морганы бы не было. Для молодых душ происходящее на экране – не вакцина, а контролируемый доступ к скверне. Это запретный опыт в безопасной упаковке. Они могут попробовать ад на вкус, не пачкаясь. Это собьёт остроту любопытства. Как фильм ужасов отбивает желание лезть в заброшенный дом. Но слишком уж мастерски снятый подвиг и боль могут и разжечь аппетит. ”Какая мощь! Какие чувства! Вот это – настоящая жизнь, а не наша скучнятина”. Фильм может стать для некоторых не предостережением, а рекламой запретного плода.
– Мне опять тревожно!
– Это всего лишь размышление, Марья. Ситуация будет под контролем, я же вижу.
– А меня не обвинят в мучительстве зрителя натурализмом?
Он засмеялся:
– Успокойся, не обвинят. Ты же не пугаешь ради извращённого удовольствия от измывательств. И не романтизировала зло, а показала его таким, каким оно было – отвратительным. Просто в некоторые эпизоды впрыснула слоновью его дозу. Но так надо. Тем самым ты сказала: посмотри, каково это – быть перемолотым жерновами! Это вызовет физиологическое неприятие и страх оказаться таким же статистом в трагедии, где до тебя уже никому нет дела, где каждый – сам за себя, где в кожу и стены въелся запах гангрены и где произошло полное уничтожение достоинства. Уверен, после просмотра всем захочется вымыться, выспаться и обнять живых. Ты показала ужас не как крутой квест, а как документалку отвратительной болезни. Для молодых душ это будет стоп-краном, а не подстёгиванием азарта.
Марья вздохнула с облегчением. Ангел-опекун приподнял пальцами её подбородок:
– Дитятко, духовный мир всё тысячелетие с трепетом наблюдал за тобой, помогал, горевал и радовался с тобой. И вот ты совершила новый подвиг, чтобы показать людям живую историю с запредельными страданиями и тоской по Богу, Тому, кто единственный может избавить от смрада тления.
– Да, – подтвердила Марья. – Я сама постоянно тоскую по Нему и вкладываю этот посыл везде, где могу!
– Тоска по Богу, милая, – это и есть антидот, который ты вшила в каждый кадр фильма. Ты даже скверну показала тоскующей по чистоте. Агонию, которая помнит здоровую ткань. Ты произвела патологоанатомическое вскрытие погибающей души, которая кричит к Небу из самой глубины гниения. Там такое отчаяние, какое уже само по себе перетекает в молитву. Там голод, который призывает Бога, потому что больше звать некого. Там есть лишь дно. А выход – только наверх.
Зуши взял в свои прохладные ладони её готовое к плачу лицо:
– Своим фильмом ты произнесла обратную проповедь. Не «придите к Богу, и вам будет хорошо», а «вот куда вы попадёте, если отвернётесь». Ты предъявила человечеству счёт, написанный кровью и молитвами предков. А седые нити в твоих волосах – это соль от моря слёз, в котором ты плавала полгода, чтобы принести зрителю эту горсть живой, мокрой правды. Ты сняла фильм-распятие! После него тихий вечер в уютном доме перестанет быть скукой и станет величайшим, выстраданным таинством.
– Спасибо, Зуши! – с чувством произнесла Марья и... не расплакалась, а рассмеялась!
Ось с осиным станом
И тут же испугалась, что он заспешит по своим ангельским делам, поэтому сама заторопилась:
– Давно хотела спросить, да не решалась. Можно? Коротенько?
– Нужно! Задавай любой вопрос.
Она уселась поудобнее:
– Смотри. В высших мирах тоже ведь всё благостно, чинно и прекрасно. Но ангелы нисколько не скучают. Их не тянет ни в какое болото. Почему?
Зуши снова присел на подоконник:
– Дитятко, ты спрашиваешь о различии между сытостью и полнотой. Там, где ты видишь болотную гниль, мы видим рану в теле Творения, требующую исцеления. Нас не тянет к нему, нас направляет долг. Как тебя что-то ведёт не к виду крови, а к крику раненого, чтобы остановить боль. Понимаешь?
Марья кивнула и, взяв руку Зуши, потёрлась щекой о его ладонь.
– Скука и бунт – дети незавершённости. Они рождаются из пустоты, которая ищет наполнения. А мы и так полны и даже переполнены. У нас нет знания. Мы сами – составная часть знания. Наше «Я» так растворено в служении, что не осталось отдельной точки в нас, которая могла бы заскучать. Воля наша – это воля целого. Это окончательный, радостный выбор, сделанный однажды и навсегда.
Марья опять кивнула. И у неё вдруг закрылись глаза. В облаке доброты Зуши её всегда неудержимо начинало клонить ко сну. Он улыбнулся и закруглился:
– А что до “тянет”... Иногда – да. Но не к болоту, а к вам. К дрожащему, яростному, святому и грешному горению, которое зовётся человеческой душой в борьбе. Это для нас – самый манящий яркий свет во всём мироздании. Ярче самых чистых наших сфер. Потому что ваш свет произведён во тьме! Выбором, а не данностью. Вы своим выстраданным светом побеждаете тьму. А это самая прекрасная музыка для наших служащих сердец. Так что нет, Марьюшка. Не тянет нас вниз. Иногда... тянет приблизиться к вам, чтобы почувствовать жар этой вашей святой неустроенности. И испытать благоговение.
Тут Марья уже не сдержалась и громко расплакалась. Сквозь всхлипывания робко попросила:
– Забери меня с собой...
Он сразу же отстранился. Марья оборвала плач и затаилась. А Зуши нахохлился и сказал довольно монотонно:
– Я бы рад. Но ты ведь ляпнула, не подумав?
Она промолчала, ожидая нахлобучки.
– А что будет с теми, кто останется? Ну заберу я тебя. Хочешь расскажу дальнейший расклад?
Она нехотя кивнула: взбучки избежать не удалось. В волнении соскочила с подоконника и прошлась, живая статуэтка с осиной талией в облаке золотых кудрей, и вернулась на место, изобразив внимание.
– Что ж, лови. Романов сопьётся и пустится во все тяжкие. Андрей на всё забьёт и тихо угаснет. Теперь о твоих сыновьях, которых ты готовила к трону. Иван окончательно погрязнет в любовном треугольнике между Ляной и Аишей. Андрик без подпитки отца не вытянет воз государственности и в особенности вечного сравнения с Огневым-старшим и в одночасье сломается... Саша вытянул бы, но Романов костьми ляжет и к власти его не допустит, а раструбит, что на трон рвётся бывший демон. И Сашка тихо загнётся без приложения сил и поддержки. Потому что единственной в этой жизни опорой для него была ты. Страна по инерции ещё некоторое время продержится на набранной высоте, а потом покатится вниз.
Марья сидела, враз замёрзшая. Попыталась возразить:
– Но ты наверняка посмотрел не весь спектр ветвящихся дилемм.
Иерарх грустно усмехнулся и сказал как припечатал:
– Весь! Никто не заменит тебя. Ты ось, стержень, скрепа, на которой держится двигательное устройство. И золотое тысячелетие схлопнется лет за двадцать до финала. Если не веришь, то … давай руку и переместимся в 2980-й год без тебя. Или любой другой после него.
– Выходит, я всё делала неправильно? Влезла в центр мироустройства, а должна была выстроить множество взаимозаменяемых центров.
– Ты всё сделала правильно. На конкретном этапе, в текущее тысячелетие, в данном пространстве, среди этих людей с их связями, травмами, амбициями и любовью – только один человек мог стать осью. История сплела вокруг тебя уникальную, невоспроизводимую паутину зависимостей. Ты стала узлом. Разруби его – и сеть рассыплется, потому что другие узлы пока не готовы принять на себя нагрузку.
– Зушенька, а ты не хитришь? Чтобы я заткнулась и не дёргалась?
– Хитрю, но не в смысле обмана. Это хитрость истины, обращённая во благо! Это лекарство, чтобы вывести тебя из состояния сущностной усталости (“больше не могу”) и вернуть к чувству цели (“без тебя всё рухнет”). И подтверждение, что ты действительно очень нужна. Ты ведь больше всего на свете боишься своей ненужности. Так что, дитя, неси и дальше свой крест, он же венец.
– Но ось – это же риск поломки! Здоровый организм, крепкое общество, устойчивая цивилизация не должны зависеть от одной точки принятия решений. Зависимость от оси – это фаза роста, а не идеал.
– Ну вот, умничка, ты сама подошла к тому, ради чего я к тебе сегодня явился.
Марья испугалась и одновременно обрадовалась.
– Новое задание?
– Да. И ты уже сама его знаешь. Следующая твоя задача – создать мир, который сможет вращаться без тебя. Тогда твоё служение будет засчитано!Вырасти другие центры тяжести! Передай им свои волю, ответственность и силу духа. Чтобы твой уход, когда он случится, стал не катастрофой, а проверкой на прочность созданной тобой системы, а не твоего культа.
– Культа? – аж взвилась Марья. – Да на политической арене я задвинула себя в самую дальнюю подсобку. У нас сияют только царь-батюшка Святослав и монарх-патриарх Андрей. А я всегда в тени!
– Угомонись, наверху знают, каким ничтожеством ты себя считаешь и позиционируешь. И... правильно делаешь. Тем самым не засоряешь гордынными помехами канал связи с Богом. Твоё чувство ничтожности – обратная сторона твоей космической ответственности. Ты видишь задачу такой огромной, что твоё «Я» меркнет. И в этом залог того, что ты не предашь задачу ради себя. Это качество в тебе – редчайшее и самое ценное.
Он поцеловал Марье руку, она расцвела.
– Ты, милая, – архитектор этого мира. Ну а ось... – вздохнул он, – это не приговор на вечные каторжные работы, а... сан. Мандат! Рукоположение! Ты запрягла тяжеловозов-бурлаков – Романова и Андрея, и вместе вы привели перегруженную баржу с шестьюдесятью миллиардами людей к Богу и построили Его царствие на земле... Это ваш совместный подвиг.
Зуши возложил руку ей на голову. Марья закрыла глаза и... уснула. Она уже поняла и успокоилась: ангел-опекун, режиссер её текущей миссии, явился помазать её на новое служение с новыми полномочиями...
– Отдохни, голубка, – шепнул он ей на ухо, просвечивавшее сквозь шелковистые колечки кудрей. – Твоя работа как строителя завершена. Баржа причалила. Царствие построено. Начинается новая работа как хранительницы перехода. Будь осью, которая не вращает ваш мир, а просто удерживает его форму, пока не застынет новый раствор и не встанут новые опоры. А уже потом отпустишь. Ну а пока продолжай добровольно умалять себя ради будущего.
Он перенёс лёгонькую, как пушинку, подопечную в спальню на кровать, уложил и укрыл одеялом.
Когда она открыла глаза, небесного покровителя уже рядом не было. А она… почувствовала себя шарообразной от переизбытка энергии и желания сворачивать горы.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская