Часть вторая: «Речка»
Мотор «девятки» выл, рванувшись с места, будто сама машина разделяла её ярость. Алёна мчалась по пустому проспекту, обгоняя лишь редкие фуры, их гудки тонули в шуме дождя и свисте ветра доносясь через неплотно закрытое стекло. Город быстро кончился, уступив место скелетам цехов заброшенного химического комбината. Их громады чернели на фоне ночного неба, как рёбра доисторического зверя. Дорога сузилась до разбитой бетонки, ведущей к озеру.
Мысли работали с холодной, отточенной жестокостью скальпеля. Печка назвала имя: Ядвига Гора. Алёна его слышала. В сводках благотворительных отчётов, в паре строк в местной газете о вручении сертификатов «Лебединого Крыла» для «реабилитации девочек из группы риска». Фото: ухоженная женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и пронзительным, цепким взглядом. Улыбка не дотягивала до глаз. Алёна тогда подумала: «Фанатка». Теперь этот взгляд обрёл иное измерение. «Матка. Яга».
Причал у старой лесопилки оказался не пирсом, а гниющими, уходящими в чёрную воду сваями. Ржавый корпус баржи лежал на боку, как туша. В тумане мерцал огонёк — не электрический, а от керосиновой лампы, висящей под крышей навеса, под которым стоял старенький катер «Прогресс».
У навеса, на ящике из-под снастей, сидел мужчина. Он не курил, не пил — просто сидел, уставившись в темноту озера, широкой спиной к миру. Семён, он же «Речка». Бывший моряк, а ныне — перевозчик всего, что не хочет пересекать озеро по официальным маршрутам.
— Семён? — голос Алёны прозвучал хрипло.
Мужчина медленно обернулся. Лицо его было изборождено глубокими морщинами, загорелое до цвета старой кожи. Глаза, мАлёнькие и острые, как у выдры, оценивающе скользнули по ней, по её городской парке, по машине, оставленной у дороги.
— Нету тут Семёна. Уехал, — пробурчал он, отворачиваясь.
— Меня Печка прислала. Он замер. Потом кивнул, будто этого было достаточно.
— Садись. Погода дерьмо, но туман — друг. Куда?
— К «Солнечному». К старому санаторию.
Семён резко повернулся, и в его глазах вспыхнула тревога, быстро сменившаяся пониманием и чем-то вроде горькой усмешки.
— А… Так ты та самая. Чьё дитя улетело. Печка по рации лопотала.
У Алёны похолодело внутри. У них была рация. Сеть.
— Значит, ты в курсе.
— Весь Заречинск в курсе будет к утру, — он плюнул в воду.
— Только курсы разные. Одни скажут — сама виновата. Другие — божья кара. Я скажу — крысы почуяли свою. Садись, если решила. Но предупреждаю: там не любят гостей. Особенно таких, которые ищут своё обратно.
Она шагнула по шаткому трапу на катер. Палуба была липкой от влаги и рыбьей чешуи. Семён завел мотор — тот чихнул, захлебнулся и затарахтел неровным, но мощным басом. Он не спрашивал денег. В этом мире, как она понимала, плата была иной — информацией, молчанием, долгом.
Катер отчалил, нырнув в стену тумана. Берег исчез через десять метров. Окружающий мир сузился до круга тусклого света от лампы, до рокота мотора и чёрной, маслянистой воды, плескавшейся о борт.
— Кто они, Семён? — спросила Алёна, вглядываясь в слепую пелену впереди.
— Сироты. Те, кого вы, соцработники, просрали. — Его голос был лишён обвинения, это была констатация факта. — Ядвига подбирала. Сначала по-честному, кажется. Приют, еда, учёба. Потом… пошла сегрегация. Крепких и умных — в особую группу. Учили не школьным премудростям. Учили выживать. Драться. Думать. Ненавидеть систему, которая их выбросила.
— А мужчин?
Семён хмыкнул.
— Мужчины там — или груз, или слуги. Или то, что можно продать. У них своя иерархия. Наверху — Яга. Потом её «Лебеди» — гвардия. Девки в белом, холодные как лёд, злые как осы. Они вербуют, сторожат, наказывают. Твой брат… если он там, и если он жив… у него особая роль.
— Какая?
— Говорят, у неё был свой «Царевич». Мальчик, которого она вырастила с нуля. Преданный, как пёс. Умный, как бес. Он управляет их техникой, связью, деньгами. Внешним миром. — Семён бросил на неё быстрый взгляд. — Если это твой Ваня… то он уже не твой. Он её творение.
Слова бились в висках, как молотки. «Её творение». Она представляла восьмилетнего Ваню, веснушчатого, с смешными торчащими ушами. Не могла наложить этот образ на кибер-прислужника культа.
— А санаторий?
— Фасад. Для проверок, для благотворительных комиссий. Чистые кровати, учебники, кружок вышивания крестиком. Вся грязь — в старом корпусе, дальше, на болоте. «Избушка на курьих ножках» — мы её зовём. Стоит на сваях, потому что весной всё заливает. Под ней… там их настоящая жизнь. И их тайны.
Внезапно мотор сбавил ход. Семён выключил фару, оставив лишь тусклую лампу в рубке.
— Молчи, — прошептал он.
Катер почти бесшумно скользил теперь. Из тумана впереди вынырнули тёмные очертания — длинный, низкий пирс, а за ним главный корпус санатория «Солнечный». Окна были тёмными, лишь в нескольких горел свет. Но не тёплый, жёлтый, а холодный, синеватый — свет энергосберегающих ламп или мониторов.
— Высадка здесь, у причала для служебного катера. Дальше — сама. — Семён указал на узкую тропку, уходящую в чащу между главным корпусом и болотом. — По ней к старому корпусу. Но будь готова. Там есть датчики движения. И «Лебеди» делают обходы.
Основной, перебралась на пирс. Пирс скрипел под ногами.
— Как я с тобой свяжусь?
— Не свяжешься. Я буду тут каждую ночь в это время, пока туман. Жду час. Не вышла — считай, не выйдешь. — Он помедлил. — И, девушка… если увидишь там мою Настю… фото у тебя есть. Скажи ей, что дед ждёт. Всё простил.
Он сунул ей в руку потрёпанную фотографию. Девочка лет тринадцати, с жёстким, недоверчивым взглядом. Алёна сунула фото во внутренний карман, рядом с пером.
— Скажу.
Катер бесшумно отчалил и растворился в тумане. Она осталась одна. Тишина была оглушительной. Лишь где-то в камышах квакала лягушка, да с крыши санатория капала вода.
Алёна двинулась по тропинке. Земля была зыбкой, проваливалась под ногами. Воздух пах гнилью, тиной и чем-то химическим, сладковато-медикаментозным. Она шла, пригнувшись, каждые десять шагов замирая и прислушиваясь.
Внезапно слева, в кустах, щёлкнуло. Сухо, как сломанная ветка. Она присела, затаив дыхание. Мелькнула тень. Не птица — слишком плавно, слишком бесшумно. Белый силуэт скользнул между деревьями и замер, будто прислушиваясь. «Лебедь». Дежурная.
Алёна не дышала. Сердце колотилось так громко, что, казалось, должно было выдать её с головой. Белый силуэт постоял с минуту, затем развернулся и бесшумно удалился в сторону главного корпуса.
Она выдохнула, осознав, что сжимает в кармане рукоять ножа. Продолжила путь.
Тропа вывела на поляну. И тут она её увидела.
«Избушка».
Это был не сказочный домик, а трёхэтажное бруталистское здание 70‑х годов, поднятое на высокие, мощные сваи. Оно висело над болотом, как космический корабль на неуклюжих опорах. В нескольких окнах горел тот же холодный синий свет. Вокруг — ни забора, ни колючей проволоки. Защита была иной: абсолютная удалённость, болото, и знание, что сюда не сунется никто, кроме своих.
И свои были здесь.
На крыльце, под слабым светом крыльца, стояли две фигуры в белых ветровках. Они курили, разговаривая вполголоса. Одна из них жестикулировала — резко, отрывисто. Алёна припала за стволом полузасохшей ольхи, наблюдая.
Вдруг дверь открылась, и на крыльцо вышел третий человек. Мужчина. Высокий, худощавый, в тёмной функциональной одежде. Он что-то сказал девушкам, те мгновенно выпрямились, бросили сигареты. Он говорил недолго, потом сделал шаг вперёд, в свет. Свет упал на его лицо.
Алёна почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Время сжалось, спрессовало пятнадцать лет в один удар по солнечному сплетению. Черты — её собственные, но огрубевшие, заострённые. Тот же разрез глаз, который был у их отца. Но взгляд… Взгляд был чужим. Пустым и сосредоточенным одновременно, как у солдата или программиста, погружённого в код. Это был Иван. Её брат. «Царевич».
Он что-то проверил на планшете в руке, кивнул и скрылся обратно в здании. Девушки, перекинувшись парой слов, разошлись в разные стороны — на обход.
У Алёны подкосились ноги. Она облокотилась о дерево, пытаясь перевести дыхание. Он был жив. Он был здесь. Он был… на стороне тех, кто забрал её сына. Слово «предатель» было слишком мелким, слишком бытовым. Это было что-то большее. Перерождение.
Злость, которую она несла в себе как факел, вдруг начала мутировать. В неё вливалась горечь, растерянность и леденящий ужас от понимания: чтобы добраться до Марка, ей нужно будет пройти через него. Через этого холодного, чужого человека, в котором лишь тень знакомого мальчика.
С крыльца послышались шаги. Одна из «Лебедей» шла прямо к её укрытию, поправляя наушник. Алёна отпрянула глубже в тень, нащупывая путь к отступлению. Её нога ступила на что-то податливое — не землю, а торфяную кочку. Раздался тихий, но отчётливый хруст.
Белая фигура замерла в двадцати метрах от неё.
— Кто здесь? — голос был молодой, жёсткий, без тени страха.
Алёна не дышала. Её рука снова сжала рукоять ножа. Она была готова. Готова драться, бежать, убивать.
Но это было не по плану. План был — проникнуть внутрь. Увидеть всё своими глазами.
«Лебедь» сделала шаг в её сторону, и свет фонарика на её груди выхватил из темноты край куртки Алёны.
В этот момент с другой стороны поляны раздался крик совы — неестественно громкий, почти театральный. «Лебедь» резко обернулась. Кто-то ещё вышел из «Избушки» и махнул рукой, подзывая её.
Девушка в белом на секунду задержала взгляд на кустах, где пряталась Алёна, затем, пожимая плечами, развернулась и быстрым шагом направилась к зданию.
Алёна выдохнула, ощущая, как пот стекает по спине. Кто-то отвлёк стражу. Сознательно? «Печка» сказала, что у неё там «свои»? Или это был он? Иван? Увидел? Узнал?
У неё не было ответов. Было только окно, которое только что открылось и могло вот-вот захлопнуться навсегда. Она увидела, как все трое скрылись в дверях. Дежурная «Лебедь» ушла на другой конец периметра.
Это был её шанс.
Собрав всю волю, Алёна выскользнула из-за дерева и, пригнувшись, бросилась через поляну к темной стороне «Избушки». Там, в тени, она нащупала металлическую пожарную лестницу. Ржавая, но прочная. Она начала подниматься, стараясь не стучать по ступеням. Её цель — третье окно слева, то, где свет был не синим, а тёплым, жёлтым. Как в обычной комнате. Как в детской.
Она добралась до площадки второго этажа. Окно было приоткрыто — проветривали. Изнутри доносился негромкий, монотонный голос, читающий сказку. Женский голос. Но не Ядвиги. Более молодой.
«… и сестра побежала, искала братца, а навстречу ей печка говорит: «Девочка, девочка, я тебе пряничка дам, только скажи, куда гуси полетели?..»
Алёна замерла, прилипнув к холодной стене. Она медленно, миллиметр за миллиметром, приподнялась и заглянула в щель между рамой и створкой.
Комната. Не больничная палата, а почти уютная. Книжный шкаф, игрушки на полке. И на кровати под одеялом, с полузакрытыми глазами, лежал Марк. Рядом с ним, спиной к окну, сидела женщина в белом халате и читала ему книгу. Русскую народную сказку. «Гуси-лебеди».
Марк был бледный, но не плакал. Он смотрел в потолок, его губы беззвучно шевелились, повторяя слова. Он был жив. Цел. Но в его глазах, пойманных в полоске света из коридора, был не детский страх, а что-то иное: глубокая, почти взрослая отрешённость. Как будто его уже научили, что спасения ждать неоткуда. Что сказки — это просто истории, а реальность — это белые халаты и тихие голоса в ночи.
Алёна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она хотела закричать, выбить окно, ворваться внутрь и схватить его. Но она знала — это смерть. Для них обоих.
Она должна была быть умнее. Она должна была понять систему. Узнать, где их слабое место.
Вдруг Марк повернул голову. Прямо к окну. Их взгляды встретились через узкую щель. Его глаза расширились. Он узнал её. В них мелькнула молния — надежды, ужаса, мольбы. Он чуть приподнялся.
Женщина в халате заметила движение.
— Что ты, Маркуша? Спи, милый.
— Там… — прошептал мальчик, не отводя глаз от окна.
— Там никого нет. Это ветер. Спи.
Женщина поправила ему одеяло и, продолжая читать, своей спиной полностью закрыла ему обзор. Алёна увидела, как её рука легла на пульт на тумбочке. Тревожная кнопка.
Время истекло.
Шаги в коридоре. Твёрдые, быстрые. Не дежурной «Лебеди». Мужские.
Алёна отпрянула от окна и начала спускаться по лестнице, уже не скрывая звуков. Сверху послышался звук открывающегося окна.
— Стой! — прозвучал голос. Тот самый. Иван.
Она спрыгнула с последней ступени на мягкую землю и бросилась бежать обратно к тропинке, к болоту. За её спиной раздался свист — не птичий, а сигнальный. С разных сторон поляны начали появляться белые тени. Их было три. Четыре. Они двигались не спеша, отрезая пути к отступлению, действуя как слаженная стая.
Алёна нырнула в чащу, петляя между деревьями, спотыкаясь о корни. Она слышала за собой лёгкие, быстрые шаги. Они были ближе. Где-то впереди, сквозь деревья, уже виднелась гладь озера и силуэт пирса.
Она выбежала на открытое пространство у воды. Катера не было. Туман рассеялся. Чистая, чёрная предательская гладь.
Она обернулась. Из леса вышли они. Четыре девушки в белом. И за ними, не спеша, вышел он. Иван. Он смотрел на неё без гнева, без удивления. С холодным, аналитическим интересом.
— Алёна, — сказал он. Его голос был низким, ровным. Он узнал её. Сразу. — Долгий путь ты проделала. Напрасно.
— Ваня… — выдохнула она. — Отдай мне сына.
— Он не сын тебе теперь, — отрезал он. — Он кандидат. Его выбрали. Здесь он будет в безопасности. Его научат. В отличие от нас с тобой.
— Научат чему? Служить этой сумасшедшей?!
На лицах «Лебедей» дрогнули тени. Одна из них сделала шаг вперёд, но Иван едва заметным жестом остановил её.
— Матка даёт смысл, — сказал он просто. — А ты что дала? Забыла на берегу. Закрыла в детстве дверь и ушла в свою жизнь. Я нашёл семью здесь.
— Это не семья! Это секта!
— Это выживание, — поправил он. — И ты помеха. Уходи. Пока можешь. Забудь. Сочти его мёртвым, как когда-то сочли меня.
Он говорил с убийственной, бесстрастной логикой. В его глазах не было ни капли братской связи. Только оценка угрозы.
— Я не уйду без него, — сказала Алёна, отступая к самому краю пирса.
— Тогда останешься здесь навсегда, — сказал Иван и кивнул «Лебедям».
Те двинулись на неё. Алёна оглянулась на чёрную воду. У неё не было выбора.
Она сделала шаг назад… и провалилась.
Не в воду. Деревянная доска под ногой, подгнившая от времени, с треском подломилась. Она рухнула в ледяную, вонючую жижу между сваями пирса, в плотные заросли рогоза и тины. Удар выбил из неё воздух. Грязь заливала рот, нос, глаза.
Сверху, на пирсе, замелькали фонарики.
— Где она?!
— Упала!
— Проверить!
Алёна, захлёбываясь, отползла глубже под пирс, в полную, непроглядную тьму. Она слышала, как по доскам над её головой ходили шаги, как кто-то светил фонарём в воду.
— Ничего. Или утонула, или ушла под воду в камыши, — раздался голос одной из девушек.
— Без следа не пропадает, — сказал Иван. Его голос был совсем близко, прямо над ней. — Увеличить патрулирование. Проверить все контакты в городе. Особенно — старых подруг.
Шаги удалились. Алёна лежала в ледяной жиже, дрожа от холода, шока и ярости. Она не нашла сына. Но она нашла кое-что другое. Врага, который носил лицо её брата. И знание, что «Избушка» — не миф. Это реальность с холодным светом в окнах и системой охраны.
И ещё одно. Когда она падала, её рука, цепляясь за что-то, нащупала под пирсом не просто сваи. Она нащупала толстый, резиновый кабель. Он шёл по дну от «Избушки» куда-то в сторону открытой воды. Плавсредство? Подводный выход? Или что-то более важное — связь с внешним миром.
Она выползла из-под пирса с другой стороны, далеко от того места, где её искали. Ползком, потом бегом, она добралась до условленного места, где её уже не ждал катер Семёна. Час истёк.
Но она была жива. И у неё была нить. Первая, тонкая, окровавленная нить в клубке под названием «Лебединая Стая».
Она побрела вдоль берега, к дачным участкам, откуда могла дозвониться. Ей нужно было согреться. Составить план. И найти «Яблоню» — ту самую архивистку, которая, по словам Печки, хранила «компромат на всю элиту». Если у Ядвиги Горы были покровители, «Яблоня» должна была знать, кто они.
Охота только начиналась. И теперь у охотницы был конкретный образ добычи. И повязка на ране от самого близкого предательства.
(продолжение следует)