Часть третья: «Яблоня»
Дождь сменился ледяной моросью, впивавшейся в кожу как тысячи иголок. Алёна шла вдоль берега, цепенея не столько от холода, сколько от шока. Образ Ивана — нет, не Ивана, «Царевича» — стоял перед глазами, накладываясь на детские фотографии. Его голос, лишенный интонаций, резал слух. «Сочти его мёртвым, как когда-то сочли меня». Каждое слово было лезвием, вонзавшимся в старую, плохо зажившую вину. Но теперь эта вина горела не угрызениями, а яростным, обжигающим гневом. Они не просто украли её брата. Они его перепрограммировали. Сделали инструментом.
Она добрела до полузаброшенного садового товарищества «Рассвет». Здесь, среди покосившихся заборов и тёмных дач, у одной из хибарок тлел в окне тусклый свет. Это был дом Евдокии Степановны Медовой, бывшего главного архивиста городской администрации. Все звали её «Яблоня» — за то, что в молодости она была статна и румяна, а теперь, высохшая и сгорбленная, напоминала старое, корявое дерево, которое всё ещё держится корнями за землю. И за то, что она якобы «знала, где какое яблочко гнилое лежит».
Алёна постучала в раму. Через некоторое время за дверью послышались шаркающие шаги. Щелчок засова.
— Кто там? Ночь на дворе, — проскрипел старческий, но твёрдый голос.
— Алёна Соколова. Меня Печка прислала. За информацией.
Пауза. Потом дверь приоткрылась на цепочку. В щели блеснул один острый, как у птицы, глаз.
— Соколова… Та, чей братец пропал? И сынок теперь? — Голос смягчился, пропитавшись не сочувствием, а профессиональным интересом хранителя тайн.
— Да.
— Заходи. Только грязь отряхни.
Хибара внутри оказалась поразительно аккуратной. Тесная комната была заставлена стеллажами с папками, коробками, старыми киноплёнками. Воздух пах пылью, бумагой и лекарствами. Евдокия Степановна, мАлёнькая и сухая, в стёганом халате, указала ей на табурет.
— Говори. Но учти, моё время и моя память — не бесплатны. Печка, думаю, упомянула.
— Мне нужно всё, что есть на Ядвигу Гору и фонд «Лебединое Крыло». И на тех, кто ей покровительствует.
Старуха медленно кивнула, прошла к дальнему стеллажу и с удивительной ловкостью достала тонкую, невзрачную папку с грифом «ЛИЧНОЕ. Не подлежит разглашению».
— Гора… Умная была. Опасная. Пришла к нам в 90‑е. Бывшая учёная, биолог. Развалился Союз, развалилась её лаборатория. Видела, как всё летит в тартарары. И решила… не спасать страну, а построить свою. — Она открыла папку, где лежали пожелтевшие вырезки, фотографии. — Сначала боролась. Митинги, статьи против торговли людьми, против насилия над женщинами. Потом поняла, что бороться бесполезно. Надо создавать альтернативу.
Алёна взяла фотографию. Молодая Ядвига, с горящими глазами, на трибуне. Рядом с ней — мужчины в дорогих костюмах. Алёна узнала одного — нынешнего главу городской администрации Заречинска, Бориса Игнатьева.
— Они её поддерживали?
— Поддерживали? — Яблоня хрипло рассмеялась. — Они её использовали. И она — их. Ей нужны были деньги и крыша на первые годы. Им — канализация. Куда девать неудобных? Беспризорников, которых плодила нищета? Проституток, которых плодила торговля? Отдавать в её приют. Она их «перевоспитывала». А тех, кто не поддавался… или поддавался слишком хорошо… их списывали со счетов. Исчезали. А её фонд цвёл. Получал гранты. В том числе из-за рубежа. На «реабилитацию и реинтеграцию».
Она ткнула пальцем в другую бумагу — отчёт о финансировании от какого-то скандинавского благотворительного фонда.
— Но где-то всё перекосило. Она перестала быть подконтрольной. Создала свою гвардию из самых преданных, самых озлобленных. Из девочек, которых… ну, ты понимаешь. У которых не осталось ничего, кроме ненависти к миру мужчин. И нашла себе «Царевича». — Старуха посмотрела на Алёну с нескрываемым любопытством. — Твоего брата. Его дело было особенным. Его не просто подобрали. Его ждали.
— Что значит «ждали»?
— У него были данные. Чистая биография (пропавший, его не ищут), способности к технике (помнишь, как он всё разбирал?). И главное — возраст. Идеальный пластилин. Его не спасали. Его отбирали. По заказу.
Ледяная волна прокатилась по спине Алёны.
— Чей заказ?
— Не знаю. Но знаю, кто был связным. — Яблоня порылась в бумагах, достала размытую фотографию с камеры наблюдения. На ней был запечатлён мужчина, передающий конверт Ядвиге у входа в ресторан. Мужчина был в форме. Милицейской. Петров. Её участковый.
Всё встало на свои места. Его раздражённый тон. Его нежелание помогать. Он был не просто равнодушным. Он был на их стороне.
— Игнатьев, Петров… кто ещё?
— Судья Лопатин. Он закрывает все дела, связанные с фондом. Врач Грекова из детской больницы — она поставляет им медицинские карты, справки о «сложных» детях. А главный крёстный отец… — старуха сделала паузу, её голос стал ещё тише, — Александр Волков. Хозяин лесопилок, стройматериалов. Половина города на нём держится. Он поставляет материалы для их «стройки века» на болотах. И, говорят, является главным каналом сбыта «живого товара» за границу. Для тех, у кого специфические вкусы.
Картина обретала чудовищные, ясные очертания. Это была не секта. Это была симбиотическая опухоль, вросшая в тело города. Благотворительный фасад, криминальное ядро и коррумпированная крыша.
— Почему вы всё это храните? Почему не в полицию?
— Детка, я уже ходила. С этими папками. К следователю, который как раз по пропавшим детям работал. Единственному, кто, казалось, не куплен. Ёжикову.
Сергей Ёжиков. Алёна слышала это имя. Упрямый, принципиальный, вечно бившийся с системой и вечно проигрывавший. Его постоянно понижали в должности.
— И что?
— Через неделю после нашего разговора у него дома случился «пожар». Чудом выжил. Дело «потерялось». А мне дали понять, что следующая спичка может быть брошена в мою избушку. Так что я жду. Жду, когда придёт тот, кто не испугается использовать эту информацию как оружие, а не как повод для очередной бумажки. — Она пристально посмотрела на Алёну. — Ты — тот кто?
Алёна не ответила. Она смотрела на фотографию Волкова — грузного мужчины с внимательными, хищными глазами. Он был связью с внешним миром. Слабым звеном.
— Как подобраться к Волкову?
— Осторожно. У него охрана, связи. Но у него есть слабость. Он строит новую резиденцию на другом берегу озера. Стройка идёт с нарушениями, экологи кричат. Он давит их через суд. Но есть одна эко-активистка, девушка, которая не боится. Катя Рябинина. Она публикует разоблачения, выкладывает фото. Его люди её уже предупреждали. Если ты хочешь попасть в его круг… попробуй через неё. Вызови его гнев на себя. Он сам тебя найдёт.
Это был рискованный, почти безумный план. Но других не было.
— И последнее, — Алёна вытащила из внутреннего кармана мокрую, помятую фотографию. — Это Настя. Внучка Семёна, рыбака. Она здесь?
Яблоня надела очки, внимательно посмотрела, затем медленно покачала головой.
— Эту я не видела в списках. Но это не значит, что её нет. Это значит, что её, возможно, никуда не продали. Она могла стать… одной из избранных. «Лебедем». Если у неё был характер. А судя по глазам — был.
Алёна забрала фотографию. Она собрала копии самых важных документов, которые дала ей старуха: отчёт о финансировании, фото с Петровым, список «благотворителей».
— Сколько я вам должна?
— Не мне. Мне уже ничего не надо. Сделай так, чтобы это сработало. Чтобы хоть одна гадина получила по заслугам. Для меня это и будет платой.
Алёна кивнула и направилась к двери.
— И, Соколова! — крикнула ей вслед Евдокия Степановна. — Не доверяй никому в белом. И помни: их сила — в вере. В вере в свою правоту. Чтобы победить, нужно отнять у них эту веру. Или дать им усомниться.
Наступило утро, серое и безнадёжное. Алёна, переодевшись в сухую, но дешёвую одежду из стокового магазина, нашла через знакомых аккаунт Кати Рябининой. Девушка вела блог «Чистое Заречье», полный гневных постов о вырубке лесов, сливе отходов и, конечно, о незаконной стройке Волкова на берегу заповедного озера.
Алёна написала ей. Коротко и по делу: «Знаю, как доказать, что Волков травит озеро не просто стоками. Знаю про канал, который ведёт с его стройки прямиком в их «зону». Хочу встретиться».
Ответ пришёл быстро: «Сегодня, 14:00, кафе «У Анны» на вокзале. Опаздывать не люблю».
Кафе «У Анны» было пристанищем для маргиналов и тех, кому нужно было поговорить, не привлекая внимания. Алёна пришла раньше, заняла столик в углу. Ровно в два вошла Катя — худая, с решительным лицом, в простой куртке и с рюкзаком за плечами. Она села напротив, не здороваясь.
— Говорите. У меня мало времени.
— Волков работает с фондом «Лебединое Крыло». Он строит им инфраструктуру. И, возможно, использует их каналы для вывоза чего-то большего, чем отходы.
Катя нахмурилась.
— Доказательства?
Алёна положила на стол распечатку — схему, которую по памяти нарисовала со слов Яблони: связь Волкова с фондом через подставные фирмы.
— Это лишь верхушка. Нужно попасть на его стройку. Найти документы, фото, что-то, что свяжет его напрямую с Ядвигой.
— Вы с ума сошли? Туда не пробраться.
— Можно, если спровоцировать его на реакцию. Если выложить эту схему в ваш блог. С указанием, что источник — анонимный сотрудник фонда, который боится за свою жизнь.
Катя долго смотрела на неё, потом медленно убрала схему в рюкзак.
— Вы понимаете, на что себя подписываете? Он найдёт вас.
— На это и расчёт, — тихо сказала Алёна. — Только так я смогу к нему подобраться.
Они договорились. Катя выложит пост сегодня вечером. Алёна тем временем вернулась на свою старую квартиру, зная, что это опасно, но ей нужны были деньги и кое-какие вещи.
Она ошиблась.
В подъезде пахло свежей краской и чужим присутствием. Дверь в её квартиру была приоткрыта. Она замерла, потом, достав нож, медленно вошла.
Квартира была перевёрнута вверх дном. Подушки распороты, шкафы вывернуты. Но это был не обычный погром. Это был обыск. Профессиональный, но поспешный. Искали что-то конкретное.
На кухонном столе, среди осколков её любимой кружки, лежал белый конверт. На нём не было надписи. Внутри — единственная фотография. Свежая, с телеобъектива. На ней она сама, сегодня утром, выходит из дома Яблони.
И под фотографией, напечатанный на принтере текст: «Прекрати копать. Сын жив, пока ты ведёшь себя умно. Следующий визит будет к нему. Лебеди.»
Угроза была точечной и смертельной. Они следили за ней с момента побега. И предупреждали: следующий шаг — смерть Марка.
Рука, сжимавшая фотографию, дрожала. Не от страха, а от бессильной ярости. Они использовали её сына как щит. Как гарантию её покорности.
Она опустилась на пол среди хаоса. Инстинкт кричал: беги, спасай его любым способом, соглашайся на всё! Но холодный остаток разума, закалённый годами работы с чужими трагедиями, подсказывал: это ловушка. Согласие — это смерть для них обоих. Они никогда не отпустят Марка, зная, что она столько видела и знает. А её молчание и покорность лишь укрепят их безнаказанность.
Нужно было действовать быстрее и жёстче. Пока они думали, что держат её на крючке.
Она собрала немного денег, старый паспорт, забрала спрятанную флешку с резервными копиями важных документов. Перед уходом зашла в комнату Марка, взяла его любимую машинку, сунула в карман. Талисман. Напоминание.
Вечером, как и было условлено, в блоге «Чистое Заречье» взорвалась бомба. Пост «Сеть Волкова: благотворительность как прикрытие для экопреступлений и торговли людьми?» разошёлся по городу со скоростью лесного пожара. Была приложена схема, намёки на «один закрытый фонд для девочек», фотографии грузовиков Волкова, едущих в сторону болот.
Реакция последовала быстрее, чем она ожидала.
Через два часа, когда она пряталась в номере дешёвой гостиницы «Путь» у вокзала, в дверь постучали. Не грубо, но настойчиво.
— Кто?
— Следователь Ёжиков. Откройте, Алёна Михайловна. Я знаю, что вы здесь. И знаю, что вы в беде.
Голос был усталым, но твёрдым. Она помнила его по делам, которые вела — он всегда был корректен, но недружелюбен. Рискнуть?
Она приоткрыла дверь на цепочку. В тусклом свете коридора стоял немолодой мужчина в помятом пальто, с лицом, на котором неудача оставила больше следов, чем годы. В руках он держал папку.
— Я не причиню вам вреда. Наоборот. Я, кажется, единственный, кто хочет того же, чего и вы. И у меня для вас есть кое-что. От вашего брата.
Он поднял папку. Сквозь пластиковый карман на обложке была видна фотография. На ней был Иван, лет десяти, в той самой полосатой футболке, в которой он исчез. А на обороте фотографии, знакомым детским почерком, было выведено: «Лена, прости. Ищи воду. Там, где я спрятал нашу лодку.»
Лодка. Их тайное место на речке, где они в детстве играли в пиратов. Старая, полузатопленная лодка, в которой он хранил свои «секреты» — стекляшки, рыболовные крючки, самодельный компас.
Ёжиков смотрел на её побелевшее лицо.
— Это пришло ко мне на почту неделю назад. Анонимно. Но я понял. Он пытался выйти на связь. Через вас. Только вы могли понять, о какой лодке речь. — Следователь перевёл дух. — Они его боятся, Алёна Михайловна. Он для них и опора, и угроза. Потому что он — не совсем их. В нём осталась память. О вас. О прошлой жизни. И эта память… может быть нашим ключом.
Алёна отстегнула цепочку. Следователь вошёл в номер. Война только что обрела неожиданного союзника. И слабое место в самой неприступной крепости — в сердце её «Царевича».
(продолжение следует)