— Ты бы хоть потише дверью хлопала, Люсь, я чуть нить рассуждения не упустил! — голос Бориса донёсся из спальни, даже не вопросительный, а такой… тягучий, с ленцой и явной претензией. — У меня тут сложная сделка наклёвывается, нужна тишина, как в библиотеке, а ты грохочешь, как полк солдат.
Людмила замерла в прихожей, так и не выпустив ручку двери. В нос ударил запах, от которого мгновенно замутило — сырость, мокрая известка и старая пыль. Она опустила глаза. Ботинки, те самые, удобные, «ортопедические», за которые она отдала половину аванса, стояли в воде. По коридору плыл придверный коврик. Вода была ледяной и прозрачной, она прибывала с кухни тихим, но уверенным потоком, захватывая территорию.
Сутки. Ровно двадцать четыре часа она провела на ногах в хирургии. Две экстренные операции, один «тяжёлый» с перитонитом. Ноги гудели так, словно внутри вен натянули стальные струны. Она мечтала только об одном: стянуть компрессионные чулки и упасть.
А теперь она стояла в наводнении.
— Борь… — хрипло позвала она. Голос сел, связки пересохли.
Тишина. Только клацанье мышки и далекое, зловещее шипение с кухни.
Людмила сделала шаг. Вода чавкнула под подошвой. Она прошла на кухню, уже зная, что там увидит. Гибкая подводка. Тот самый шланг холодной воды к смесителю, на ржавчину у гайки которого она указывала Борису еще месяц назад. Она просила. Напоминала. Оставляла деньги на сантехника. Борис тогда обиделся: «Зачем чужого мужика в дом звать? Я сам. Там делов на пять минут, подкрутить и изолентой мотнуть».
Мотнул.
Шланг лопнул у основания. Тонкая, но мощная струя била в стену, рикошетила от кафеля и расплескивалась по всей кухне, превращая её в бассейн.
Людмила, не разуваясь, пошлёпала к стояку в углу. Спину прострелило привычной болью, когда она полезла в сантехнический люк. Руки дрожали, пальцы скользили по мокрому вентилю. Он прикипел. Боже, сколько лет его не трогали? Она навалилась всем весом, сдирая кожу на ладони. Вентиль скрипнул и поддался. Шипение стало тише, потом перешло в свист и наконец смолкло.
Она выпрямилась, чувствуя, как мокрые колготки липнут к икрам.
В проёме двери нарисовался Борис. В сухих шерстяных носках. В чистой футболке. Он стоял на порожке, брезгливо поджимая пальцы, чтобы не наступить в мокрое. На голове — большие наушники, сдвинутые на шею.
— О, пришла? — он откусил от бутерброда, лениво оглядывая масштаб бедствия. — Слушай, там, похоже, рвануло конкретно. Я слышал шум, думал, соседи ремонт делают. Хотел выйти глянуть, но у меня клиент важный на проводе висел. Сорваться мог. Ты это… убери быстренько, а то к соседям протечет, платить заставят.
Людмила смотрела на него, и ей казалось, что она смотрит через толстое, мутное стекло. Вода хлестала, может, час. Может, два. А он просто закрыл дверь в комнату, чтобы шум воды не мешал ему «работать».
— Боря, — тихо сказала Людмила. — Ты почему воду не перекрыл? Ты же дома был. Весь день.
Борис закатил глаза.
— Люсь, ну не начинай, а? Я не сантехник, я головой работаю. Я не обязан знать, где там у тебя эти краны крутятся. Я стратегией занимаюсь, а быт — это твоё. Я, может, не заметил. Ну, капает и капает. Ты вечно драму на пустом месте разводишь.
— Драму? — она указала рукой на грязное озеро у своих ног. — Я сутки людей с того света вытаскивала. Я пришла, у меня ноги отваливаются. А ты сидишь в пяти метрах, жрёшь мою колбасу и смотришь, как нашу квартиру затапливает?
Борис поморщился, словно она испортила воздух.
— Фу, как грубо. «Жрёшь»… Ты же женщина, Людмила. Где твоя мягкость? — он назидательно поднял палец. — Вот поэтому у нас и краны текут. Энергетика в доме тяжёлая. Мужчине нужна лёгкость, вдохновение, а ты приходишь и давишь.
Людмила почувствовала, как кровь отливает от лица. Холодная ярость, незнакомая, острая, вдруг поднялась где-то в желудке.
— Помоги убрать, — сказала она. Не попросила. Приказала.
Борис аж поперхнулся.
— Чего? Люсь, ты в своём уме? У меня грыжа, мне наклоняться нельзя, врач запретил! Да и вообще… — он выпрямился, принимая позу оскорблённого патриарха. — Давай расставим точки. Ты, видимо, забыла. Быт, уют, вот эти все тряпочки, кастрюльки — это женская территория. Это у вас в крови, понимаешь? Природа так задумала. Женщина должна обеспечивать тыл. А моё дело — мамонта загнать. Глобальные вопросы решать. Не мужское это дело — в лужах возюкаться.
Он стоял и верил. Господи, он правда в это верил. Людмила смотрела на него и видела, как он любуется собой. Теоретик жизни. Стратег диванных войск.
— Мамонта? — переспросила она, выжимая грязную тряпку в ведро. Вода была ледяной. — Боря, ты последнего «мамонта» принёс в позапрошлом году. Четыре тысячи рублей за консультацию. Мы их проели за два дня. С тех пор мамонтов в этом доме добываю я. И готовлю их я. И убираю за ними тоже я.
— Попрекаешь? — Борис сузил глаза. — Ну конечно. Чуть что — сразу деньгами тыкать. Мелочная ты, Люся. Нет в тебе полёта. Я, между прочим, инвестирую своё время в будущее. Вот выстрелит сейчас сделка по коттеджу в Озерках — я тебе такую шубу куплю, закачаешься. А ты из-за лужи истерику устроила. Стыдно должно быть. Женщина должна быть мудрой, сглаживать углы, а не пилить мужа, который устал после рабочего дня.
— Устал? — Людмила бросила тряпку. Брызги полетели на его чистые домашние брюки.
Борис отпрыгнул, брезгливо отряхиваясь.
— Ты совсем одурела?!
А Людмила вдруг успокоилась. Совершенно. Словно кто-то выключил внутри назойливый шум, который мучил её годами. Шум сомнений: «Может, я правда плохая жена?», «Может, ему надо время?», «Все так живут...». Нет. Не все. И больше не она.
Она молча прошла мимо него в ванную. Вымыла руки с мылом. Посмотрела на себя в зеркало. Мешки под глазами, серая кожа, потухший взгляд. Тётка. Просто уставшая тётка, которая тянет на себе великовозрастного капризного ребёнка.
— Люсь, ты чего замолчала? — голос Бориса из коридора звучал уже не так уверенно, но всё ещё с ноткой обиды. — Ужин-то будет? Я там пельмени видел в морозилке, свари, а? Только с лаврушкой, как я люблю.
Она вышла из ванной. Прошла в спальню. Достала из шкафа старую спортивную сумку.
— Ты чего это? — Борис стоял в дверях, жуя остатки бутерброда. — Уборку затеяла? На ночь глядя? Говорю же — фанатичка.
Людмила не отвечала. Смена белья — в сумку. Документы из ящика — в боковой карман. Ноутбук (свой, купленный на премию) — в чехол. Зарядка. Тонометр. Аптечка.
— Эй, — Борис перестал жевать. — Ты куда собралась? К маме, что ли? Люсь, ну харош. Ну потекло и потекло, с кем не бывает. Ну хочешь, я завтра... ну, посмотрю кран. Хотя там инструмент нужен специальный...
Она застегнула молнию. Сумка получилась нетяжёлая. Странно. Двадцать пять лет брака, а всё, что ей реально нужно, уместилось в ручную кладь.
Накинула пальто. Обула сухие кроссовки (слава богу, стояли на полке).
— Людмила! — в голосе Бориса прорезалась паника пополам с возмущением. — Ты что, серьёзно? Из-за грязного пола? Ты бросаешь семью в трудный момент? Я, может, на грани прорыва в карьере, мне поддержка нужна, а ты... Женщина должна быть рядом!
Она взялась за ручку входной двери. Обернулась. Борис стоял посреди коридора, нелепый, растерянный, всё ещё с бутербродом в руке.
— Женщина должна следить за собой, Боря, — сказала она ровно. — А я за собой совсем перестала следить. Всё за тобой да за тобой.
— А ужин?! — выкрикнул он, когда она уже перешагнула порог. — А вода? Там же перекрыто всё! Как я в туалет пойду?
— Мамонты в туалет не ходят, Боря. Они вымерли.
Она захлопнула дверь. Спускалась по лестнице пешком, лифт ждать не стала. В кармане вибрировал телефон — Борис звонил. Раз, два, пять. Она достала мобильный, заблокировала номер и впервые за сутки глубоко вдохнула.
Неделя прошла как в тумане, но это был хороший, лечебный туман. Людмила жила в сестринской на диванчике — благо, старшая медсестра могла себе позволить такие вольности, да и девчонки-санитарки прикрывали. «Ремонт у меня», — коротко объяснила она. Никто не лез с расспросами.
Она спала. Просто приходила со смены и спала. Не бежала в магазин, выгадывая акции на курицу. Не стояла у плиты, нарезая салатики, потому что «мужику нужно разнообразие». Ела йогурты, яблоки, пила кефир. Отёки на ногах спали. Голова прояснилась.
Борис пытался прорваться. Звонил с чужих номеров, писал в мессенджеры. Сначала угрожал: «Ты пожалеешь!», потом давил на жалость: «У меня давление двести!», потом пытался манипулировать: «Я всё осознал, давай поговорим как взрослые люди». Людмила читала эти сообщения как историю болезни чужого пациента. Без эмоций. Диагноз ясен, лечение бесполезно.
Через семь дней она вышла с работы пораньше. Солнце светило по-весеннему ярко, хотя на улице была слякоть. У ворот больницы стояла знакомая фигура.
Борис сдал. Сильно. Любимая куртка, которую Людмила всегда отпаривала, висела мешком и была в каких-то пятнах. Щетина трёхдневная, серая. Под глазами круги. Он нервно курил, бросая окурки прямо на асфальт.
Увидев её, он оживился, расправил плечи, попытался нацепить привычную маску хозяина жизни, но получилось жалко.
— Ну, здравствуй, беглянка, — он шагнул ей навстречу, раскинув руки, словно собирался обнять. — Нагулялась? Характер показала? Молодец. Я оценил. Встряска иногда полезна, освежает чувства. Поехали домой, Люсь.
Людмила отступила на шаг.
— Я не поеду, Боря.
Улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенные обои.
— В смысле не поедешь? Хватит дурить. Неделя прошла! Ты знаешь, во что квартира превратилась? Там плесень пошла! Воды нет, я с баклажками из магазина таскаюсь, как верблюд. Посуды чистой нет, рубашки кончились. Я не могу работать в таких условиях! Ты срываешь мне бизнес!
— Найми домработницу, — спокойно посоветовала Людмила.
— Какую домработницу?! У нас семья! — он уже орал, не стесняясь прохожих. — Ты жена или кто? Женщина должна быть тылом! Хранительницей! А ты меня бросила одного, голодного, в грязной квартире! Это предательство, Людмила. Предательство!
Она смотрела на него и удивлялась: как она могла жить с этим человеком двадцать пять лет? Как она не видела? Или видела, но боялась признаться?
— Тыл, Боря, я забрала с собой, — отчеканила она. — Весь, до последней ложки. А ты теперь на передовой. Один.
— Да кому ты нужна?! — он перешёл на визг, брызгая слюной. — В сорок восемь лет? Старая, с варикозом, с копеечной зарплатой! Я тебя из жалости терпел, думал, ну куда она денется. Возвращайся немедленно. Но с условием: чтоб сегодня же ужин был из трёх блюд, я неделю на дошираках!
— Я подаю на развод, Борис. Завтра.
— Развод? — он вдруг зло прищурился. — Ах, развод... Ну давай. Только учти: я тебя без штанов оставлю. Я — риелтор, я законы знаю. Квартиру пополам, технику пополам, всё пополам! Ты думала, я в благородство играть буду? Хрен тебе. Всё отсужу, каждую вилку!
— Дели, — кивнула она. — Дели, Боря. Мне не жалко.
Суд был грязным. Борис сдержал слово: он действительно превратился в мелочного, злобного склочника. Он бился за каждый рубль. Он приносил справки о своих мнимых болезнях, кричал, что ремонт делался его руками (враньё, нанимали бригаду, платила Людмила).
Квартиру — просторную трёшку, которую Людмила так любила, где каждый угол был вылизан её руками, — присудили продать и деньги разделить в равных долях.
— Продаём, — сказала Людмила адвокату. — Пусть подавится.
В день, когда деньги упали на счёт, Борис позвонил. Пьяный, весёлый.
— Ну что, Люськ? Богатая теперь? А я вот думаю... Куплю себе тачку, съезжу в Таиланд. Найду себе молодую, покладистую. Которая понимает, что мужчина — это царь. А ты тухни в своей коммуналке.
Людмила молча нажала «отбой».
Свою долю она пустила в дело сразу. Денег хватило на крошечную студию в новостройке на самой окраине, в районе, где ещё толком не было асфальта, а из окон виднелось поле с ЛЭП. Ещё пришлось взять небольшой кредит на ремонт.
...Прошло три месяца.
Людмила сидела в своей новой квартире. Здесь было тесновато. Шкаф-купе занимал полкомнаты, диван пришлось брать раскладной, чтобы экономить место. Но здесь было... её.
Здесь пахло свежим кофе и булочками с корицей, а не затхлостью и чужим потом. На полу лежал светлый ламинат, идеально чистый. Никаких носков под диваном. Никаких крошек.
Она встала, подошла к кухонному уголку. Открыла кран. Новый, блестящий, немецкий. Вода побежала ровной, упругой струёй. Ни капли мимо. Она провела пальцем по смесителю, стирая несуществующую пылинку.
Телефон пискнул. Сообщение от дочери: «Мам, мы с внуком в субботу приедем, торт купим. Ты как?»
Людмила улыбнулась и начала набирать ответ.
«Я отлично, солнышко. Жду».
Говорят, одиночество — это когда некому забрать тебя из морга. Людмила хмыкнула, вспоминая эту глупую фразу. Нет. Одиночество — это когда ты приходишь домой, а там сидит человек, которому на тебя плевать, и ждёт обслуживания.
А сейчас... Сейчас она не одна. Она наконец-то с собой.
Она отхлебнула горячий кофе, глядя на пустырь за окном, который в лучах заката казался почти красивым. Да, она потеряла половину имущества. Половину жизни, вложенной в те стены. Но какая же это низкая цена за возможность просто жить, никому и ничего не будучи должной.