первая часть
Они отправились в путь, когда солнце поднялось над верхушками деревьев. Гульнара шла впереди, указывая дорогу. За ней — Всеволод, всё ещё слабый после ранения. Замыкали шествие Матвей и Архип, настороженно вглядываясь в лесную чащу.
Через час пути Гульнара остановилась и прислушалась. Что-то тревожило её — неуловимое, как шёпот ветра в траве.
— Возвращаюсь, — вдруг сказала она, и в голосе её зазвенела сталь. — Я забыла кое-что важное в избе. Догоню вас у Большого дуба, помните? Я показывала на карте.
— Мы пойдём с тобой, — начал было Всеволод, но она остановила его жестом.
— Нет. Мне нужно идти одной. Это... женское, — добавила она, зная, что этим объяснением остановит любые возражения.
И, не дожидаясь ответа, она скрылась в зарослях, двигаясь с лёгкостью, которой могла бы позавидовать дикая рысь.
На самом деле Гульнара не собиралась возвращаться в избу. Она почувствовала слежку — шестое чувство, унаследованное от предков-степняков, редко обманывало её. Мельников выследил их и теперь шёл по следу. Она хотела увести его подальше от беглецов, дать им шанс скрыться. А с Мельниковым она разберётся сама.
Гульнара не ошиблась. Следующим утром, когда едва забрезжил рассвет, она услышала треск веток за спиной и тяжёлое дыхание преследователя. Мельников не заставил себя долго ждать, как и обещал накануне.
Обернувшись, она увидела знакомую фигуру урядника, продирающегося сквозь кусты.
— Стой, сука степная! — прохрипел Мельников, увидев её. На его лице играла мерзкая ухмылка. — От меня не уйдёшь!
Гульнара побежала. Она знала эти леса лучше, чем Мельников. Но он был сильнее, и его гнала ярость. Расстояние между ними сокращалось.
Когда она перепрыгнула через поваленное дерево и нырнула под нависший валун, то не заметила тёмную массу, дремавшую в полутьме. Огромный бурый медведь, потревоженный человеческими шагами в своём осеннем убежище, поднялся на задние лапы.
Гульнара замерла, не смея дышать. А в следующую секунду из-за валуна появился Мельников с перекошенным от ненависти лицом.
— Попалась, — выдохнул он, хватая её за волосы. — Научу тебя, азиатку, русских мужчин уважать!
Он не заметил медведя, пока тот не зарычал — утробно, страшно. Мельников резко обернулся и выхватил револьвер. Выстрел прогремел, как гром среди ясного неба. Пуля попала зверю в плечо, но только разозлило его.
С рёвом, от которого закладывало уши, медведь бросился на Мельникова. Урядник закричал — пронзительно, по-бабьи.
Он пытался выстрелить снова, но от страха руки не слушались его. Гульнара отползла в сторону. Она могла бы убежать, оставив мучителя один на один с разъярённым зверем. Никто не осудил бы её за это. Никто, кроме собственной совести.
И тогда, повинуясь порыву, которого сама не понимала, она сделала шаг вперёд и запела. Это была древняя казахская песня-заклинание, которую бабушка Айше пела диким животным, когда они с дедом Фёдором встречали их в тайге.
Песня текла из глубины души Гульнары, наполняя воздух вибрациями, непонятными человеческому уху, но ощутимыми для зверя. Медведь замер, продолжая рычать, но уже не так яростно. Его маленькие глазки уставились на поющую девушку с удивлением. А она продолжала петь, делая маленькие шаги назад, уводя зверя от распростёртого на земле Мельникова.
Когда медведь наконец отступил и скрылся в лесу, Гульнара опустилась на колени рядом с урядником. Его правое плечо было разорвано когтями зверя, кровь пульсирующими толчками вытекала из раны.
- Пусть умрёт, — шептал голос в её голове. Он заслужил это. Но руки уже действовали сами, повинуясь не ненависти, а долгу целителя.
Она стянула с себя платок, разорвала на полосы и туго перебинтовала рану, останавливая кровотечение. Затем вытащила из своей котомки мешочек с травами и кору молодой берёзы. Используя знания, полученные от деда-русского, она обработала рану по всем правилам военной медицины: промыла, наложила тугую повязку, зафиксировала руку. А потом, следуя урокам бабушки-казашки, приготовила отвар из трав, которые всегда носила с собой, и влила его в рот полубессознательному Мельникову.
Прошло несколько часов. Солнце клонилось к закату, когда Мельников наконец открыл глаза. Первое, что он увидел, — лицо Гульнары, склонившейся над ним.
— Ты, — прохрипел он, пытаясь отползти. — Зачем?
— Почему ты меня спасла? — выдавил он. — Я бы тебя...
Гульнара смотрела на него долгим, пронзительным взглядом. Потом тихо произнесла по-казахски: «Мен адаммын, жануар емеспін». И повторила по-русски:
— Потому что я — человек, а не зверь.
В наступившей тишине слышно было только дыхание урядника и шелест осенних листьев.
Мельников опустил глаза, впервые в жизни, не находя слов. А на душе Гульнары было удивительно спокойно. Она сделала то, чему учили её дед и бабушка. Осталась человеком даже перед лицом зверя. И в этом выборе была сила, которую не могла сломить никакая ненависть. Время подобно реке весеннее половодье бурлит, кружит, несёт вперёд, порой разбивая на отдельные ручейки то, что казалось неразделимым.
После памятной встречи в тайге судьба развела наших героев по разным дорогам. И целых три года они жили отдельно друг от друга, борясь каждый со своими трудностями, тоскуя по тому короткому периоду единения, который подарила им судьба той октябрьской ночью. Три долгих года, наполненных борьбой за выживание, за право быть собой за место под скупым сибирским солнцем.
Матвей, ставший в городке Мариинске учителем Александром Земцовым каждое утро просыпался на жёсткой лавке в классной комнате. Печь, растопленная с вечера берёзовыми поленьями, к рассвету уже остывала, и первые минуты дня всегда были самыми тяжёлыми, с одеревеневшими от холода пальцами, с болью в спине, натружённой непривычной работой. Школа представляла собой покосившийся сруб на окраине города.
Раньше здесь была пустовавшая изба бежавшего в Китай семьи и городские власти, не зная, что делать с брошенным строением, милостиво разрешили приезжему учителю устроить в нём класс. Первый год был самым тяжёлым. Местные жители, угрюмые сибиряки, привыкшие не доверять чужакам, неохотно отпускали детей к новому учителю. Матвей теперь уже Александр Емельянович довольствовался несколькими учениками, в основном из семей недавних переселенцев, таких же отверженных, как и он сам.
Жил в проголодь, картошкой, которую выращивал в огородике за школой, да подаяниями редких сочувствующих. Но даже в те дни, когда желудок скручивало от голода, он не оставлял главного дела своей жизни. По ночам при свете сэкономленного огарка свечи выводил строчку за строчкой: на грубой бумаге: «Крестьянские думы».
Книга, которая, как он верил, когда-нибудь откроет России правду о народной жизни. Перелом наступил в мае 1875 года в соседней лавке, принадлежавшей купцу Терентьеву, случился пожар. Огонь быстро перекинулся на соседние постройки. В лавке оказались запертыми трое детей: сын купца и двое его товарищей. Когда Матвей бросился в объятое пламенем здание, люди вокруг кричали, что он сумасшедший.
Но он вынес детей, получив страшные ожоги на руках и спине. Эти шрамы остались с ним навсегда, как и благодарность жителей Мариинска. С того дня его больше не считали чужаком. Количество учеников выросло до тридцати. Матвей нанял помощницу, молодую вдову Пелагею, и даже смог переехать в маленькую комнатку при школе.
Но по ночам после уроков снова и снова возвращался к своей рукописи. Строчки рождались медленно, выстраданные, омытые солёными каплями пота.
Человек решившийся говорить правду, должен быть готов умереть за неё, писал он. И свеча бросала причудливые тени на его осунувшееся лицо с глубокими морщинами и взбороздившими лоб. Архип, взявший имя Емельяна Кузьмича, обосновался в Красноярске.
С его золотыми руками кузнеца он быстро нашёл работу у местного мастера Прохора. Снимал угол в доме вдовы-солдатки, копил деньги на собственную кузницу. Когда наконец скопил достаточно, арендовал небольшой сарай на окраине и начал работать на себя. Дела шли хорошо, Архип был мастером от Бога, и слава о его работе быстро разнеслась по городу. Он выковывал не просто предметы быта, ворота, ограды, подковы.
Под его могучими руками рождались настоящие произведения искусства, украшенные узорами, которые он подсмотрел у казахов. Особенно ценились его подсвечники в виде степных тюльпанов, словно живые цветы, застывшие в металле. Но счастье длилось недолго. В первую же зиму случился пожар. Архип тогда спал в кузнице, экономил на жильё.
Отправляя каждую копейку семье в Тулу. Проснулся от треска пламени, еле успел выскочить. Все его инструменты, всё, что он создал за полгода напряжённого труда, поглотил огонь. Начинать пришлось с нуля. Архип устроился грузчиком на пристань, работа тяжёлая, выматывающая, но хорошо оплачиваемая. По четырнадцать часов в день таскал тюки и бочки, сберегая каждую копейку на новые инструменты.
Письма от семьи приходили редко, раз в год, и то не всегда. Весточки эти были для него как глоток воды в пустыне. Жена Агафьи писала коротко, но от каждого слова веяло любовью и тоской. Старший сын Пётр, которому минуло уже пятнадцать, Работал в кузнеце у нового мастера, перенимая ремесло отца. А вот младший Ванечка, болел, тяжело, страшно.
Чахотка писала Аграфья, и у неё нет денег на лечение. Это письмо Архип получил холодным январским днём 1876 года. Прочитав его, он впервые за долгие годы заплакал, беззвучно, яростно, как плачут сильные мужчины, когда не могут помочь самым близким. А на следующий день купил у знакомого кузнеца молот и начал работать по ночам.
Пусть не было своей кузницы, он приспособил очаг во дворе солдатки. Работал как одержимый, отсылая в Тулу всё заработанное, оставляя себе только на хлеб и воду. Своё горе и свою надежду он вкладывал в металл. Казахские узоры, которым научила его Гульнара, неизменно появлялись на каждом его изделии, словно напоминание о девушке, спасшей им жизнь своей отвагой и добротой.
Всеволод, ставший студентом-медиком Николаем Невским, поселился в Томске. Университетский город встретил его неприветливо, холодом съёмных углов высокомерием профессоров, тяжестью учебных томов, на которые едва хватало денег. Учёба давалась тяжело, не из-за отсутствия способностей, а из-за постоянной нехватки времени. Чтобы платить за комнату и еду, Всеволод подрабатывал переписчиком в канцелярии губернского правления.
Каждый вечер после изнурительного дня лекций и практических занятий Он садился за стол и при тусклом свете керосиновой лампы, до глубокой ночи выводил ровным почерком бесконечные казённые бумаги. Глаза слезились, спина ныла, но он не оставлял учёбу. Перед ним стояла цель — стать врачом, настоящим врачом, умеющим лечить не только тело, но и душу.
Несколько раз он был на грани отчисления. Когда не смог вовремя оплатить экзаменационный сбор, когда заболел воспалением лёгких и пропустил важные лекции. Когда от переутомления чуть не потерял сознание во время практических занятий по анатомии, но каждый раз находил в себе силы подняться.
В самые тяжёлые минуты перед глазами вставало смуглое лицо Гульнары, девушки которая научила его мужеству и состраданию. Он искал её, писал письма в Каменку отцу Пимену, спрашивал у каждого путника, приходившего из тех краёв. Но следы затерялись. С каждым годом надежда таяла, как весенний снег. И только во сне он видел её, летящей над степью, на белом коне С развивающимися на ветру чёрными косами.
Его дипломная работа, почти завершённая, носила название «Народные методы лечения сибирских народов». Профессора пожимали плечами, не понимая интереса талантливого студента к знахарству дикарей. Но Всеволод знал: в этих древних методах заключена мудрость веков, которую современная медицина только начинает постигать.
продолжение