Октябрьский ветер хлестал по лицу, словно разгневанная степная кобылица. Он швырял колючую ледяную крупу в глаза и заставлял пригибаться к земле.
Четверо мужчин, закутанных в рваные арестантские халаты, пробирались сквозь чащу сибирской тайги, оставляя за спиной острог — каменное чудовище, поглотившее годы их жизни.
— Стой, — прошептал Матвей, поднимая руку. — Кажется, река.
Перед ними чёрнела бурлящая лента воды, вздувшаяся от осенних дождей. Матвей Данилович, бывший народный учитель, осуждённый за правду, имел острый взгляд и чуткое ухо. Он первым заметил опасность.
— Надо переправляться, — хрипло сказал Архип, могучий кузнец с рыжей бородой, в которой уже серебрились нити седины. — Иначе нас к утру настигнут.
Лунный свет, пробивающийся сквозь тучи, на миг озарил их лица — измождённые, но полные решимости. Молодой Всеволод, бывший студент Московского университета, трясся в лихорадке, но не жаловался. А Павел Рогожин, самый молчаливый из четвёрки, уже тащил к берегу тяжёлое бревно.
— Фёдор Корж рисковал жизнью, передавая нам ключи, — сказал Матвей, помогая товарищам спускать бревно на воду. — Его семье теперь несдобровать.
— За эти ключи заплачено последними копейками наших родных, — мрачно отозвался Архип. — Моя Агафья, поди, последний платок продала. Слава Богу, договорились с ним, что если выживем, будем весточки о себе подавать через купца Миронова из Томска. Он по всей Сибири торгует, и наши, и его семья его знают.
Первым на бревно ступил Матвей, балансируя словно канатоходец. За ним — Всеволод, которого шатало от лихорадки. Архип поддерживал юношу массивной рукой. Последним пошёл Павел.
Река ревела под ними, как раненый зверь. Ледяные брызги обжигали руки. Бревно вертелось и норовило уйти из-под ног.
— Держись, Паша! — крикнул Матвей, когда они добрались до середины реки.
Но в тот же миг течение рвануло с новой силой. Бревно накренилось, и Павел, не удержавшись, рухнул в бурлящую воду.
— Павел! — Матвей бросился к краю бревна, пытаясь схватить товарища за руку.
Их пальцы на мгновение встретились, но река была сильнее. Она тащила Павла, словно тряпичную куклу, в темноту.
— Маша, — прохрипел Павел, борясь с течением. — Передайте Маше, что я её любил...
А потом была только чернильная тьма и рёв воды, заглушивший последний крик.
— Господи, прими душу раба твоего! — перекрестился Архип.
Когда они наконец выбрались на противоположный берег, Всеволод упал на колени, сотрясаемый кашлем. Юноша дрожал, как осиновый лист на ветру, его губы посинели от холода.
Не говоря ни слова, Архип стянул с себя последнюю рубаху и набросил на плечи Всеволода.
— Что ты делаешь? — прохрипел Всеволод. — Сам замёрзнешь!
— Не впервой, — буркнул Архип, обнажая могучую грудь, покрытую рыжей порослью. — У меня жир медвежий. А тебя, гляди, первый ветерок унесёт.
Матвей, молчавший после гибели Павла, сунул руку за пазуху и достал маленький свёрток.
— Вот, — он протянул Всеволоду и Архипу по кусочку чёрного хлеба, оставив себе крошечный ломтик.
— Силы нужны будут.
- А тебе? — Всеволод смотрел на скудный кусочек в руке учителя.
— Мне меньше надо, — качнул головой Матвей. — Я привычный.
Их окружала непроглядная тайга — бескрайнее море деревьев, равнодушное к человеческим страданиям. Холод пробирал до костей.
— Надо идти на восток, — слабым голосом произнёс Всеволод, подняв глаза к ночному небу. — Полярную звезду видите? Если она справа от нас, значит, идём на восток. К утру должны добраться до деревень.
— Гляди-ка, учёный, — хмыкнул Архип, помогая юноше подняться. — А в университете-то чему обучался?
— Истории народов Российской Империи, — слабо улыбнулся Всеволод. — И языкам восточным.
Они шли сквозь лесную чащу, преодолевая каждый шаг с трудом. Ветер швырял в лицо пригоршни снега. Всеволод едва держался на ногах, но упрямо двигался вперёд, опираясь на плечо могучего Архипа.
— После этой самой реформы только хуже стало, — проворчал Архип, раздвигая ветви деревьев своими мощными руками. — Барин землю лучшую отрезал. А за худую втрое больше платить заставляет.
— А кто правду сказать посмеет, тот и в Сибирь попадёт, — горько усмехнулся Матвей.
— Как мы с тобой, брат. А ты за что, учитель, в остроге оказался? — спросил Архип.
Матвей помолчал, словно собираясь с мыслями.
— Крестьянскую жалобу на графа Волынского писал. Он после реформы вообще озверел. Девок крестьянских к себе таскал, стариков на сходе плетьми бил. Ну, крестьяне меня и попросили, как грамотного, жалобу составить, а донесли на меня быстро.
— А меня купец Меркулов оговорил, — прогудел Архип. — Сам деньги из церковной кружки вытащил, а на меня указал. Я-то как раз в тот день церковную ограду чинил; кузнец, мол, значит, вор. А у меня Агафья, сыновья — Петька да Ванька...
Голос его дрогнул, и Архип замолчал, отворачиваясь, чтобы спутники не увидели влаги, блеснувшей в глазах.
— Тихо, — вдруг остановился Матвей, вглядываясь в темноту. — Впереди свет.
Сквозь стволы деревьев мерцал огонёк — слабый, но отчётливый. Путники прибавили шаг, преодолевая усталость.
— Изба, — прошептал Архип. — Жильё человеческое.
Когда они подошли ближе, сквозь завывание ветра до них донеслись странные звуки. Кто-то пел, но это была нерусская песня. Мелодия извивалась, как степная змея, взлетая и падая в непривычном для русского уха ритме.
Всеволод замер, прислушиваясь.
— Это казахская песня, — прошептал он, удивлённо глядя на товарищей. — Но что казашка делает в сибирской глуши?
— Не нравится мне это, — нахмурился Архип. — Может, обойдём стороной?
— И замёрзнем к утру, — покачал головой Матвей. — Выбора нет, представимся купцами, заблудившимися в метель.
— Ты-то на купца не похож даже в темноте, — хмыкнул Архип, окидывая взглядом худощавую фигуру товарища.
— Вот я бы сошёл за купца Колупаева из Нижнего. Был у нас такой, важный, как индюк, всё пузо выпячивал вперёд, словно казённую печать на нём носил.
Даже в их отчаянном положении шутка заставила Всеволода тихонько рассмеяться. А Матвей только покачал головой, благодарный за эту короткую передышку от страха.
Сердце Матвея билось, как загнанная птица, когда он поднял руку и трижды постучал в деревянную дверь. Он вспомнил, как мать учила его в детстве: «Стучишь в чужой дом, сперва перекрестись, чтоб с добром войти». И хоть много воды утекло с тех пор, рука сама собой потянулась перекреститься.
Пение оборвалось. Наступила тишина, нарушаемая только воем ветра.
А потом послышались лёгкие шаги. Дверь медленно, со скрипом открылась. В проёме стоял тонкий силуэт девушки с ружьём, направленным прямо в грудь Матвея.
- Стойте, кто такие?
Голос звучал чисто по-русски. Но лёгкий акцент выдавал другое происхождение. Свет лампы, стоявшей на столе внутри избы, озарил её лицо, смуглое, с тонкими чертами, обрамлённое двумя чёрными косами с вплётёнными в них серебряными украшениями.
Большие миндалевидные глаза смотрели настороженно, но без страха. Архип заметил на её запястье широкий браслет с замысловатыми узорами, каких он никогда не видел на русских женщинах. Это были казахские узоры, причудливые спирали и степные цветы, выбитые на серебре искусной рукой степного мастера.
Матвей снял шапку и поклонился, стараясь скрыть дрожь в руках.
- Заплутали мы, добрая девица. Купцы из Томска. В метель попали, товарища чуть не потеряли. Пусти погреться, Христа ради.
Девушка окинула их проницательным взглядом, задержавшись на арестантских халатах, которые они пытались скрыть под верхней одеждой.
- Купцы, говорите.
Она усмехнулась уголком губ.
- А отчего же у купца?
Она кивнула на Архипа.
- Спина в рубцах от плетей. И у тебя
Её взгляд остановился на Матвее.
- На запястье след от кандалов.
Беглецы замерли. Архип инстинктивно сжал могучие кулаки, готовясь к худшему. Но девушка вдруг опустила ружьё и отступила в сторону, освобождая проход.
- Войдите, — произнесла она тихо.
- Я не выдам вас. Я тоже знаю, что такое несправедливость.
И три измученных беглеца переступили порог её избы, не подозревая, что этот шаг изменит не только их собственные судьбы, но и жизни многих людей в суровой Сибирской земле. Гульнара отступила от порога, пропуская незнакомцев в тепло избы, но не опустила ружьё. Её глаза — тёмные, как ночное степное небо.
Внимание изучали каждое движение пришельцев. Пламя лампы бросало трепетные блики на смуглое лицо, оживляя черты, в которых смешалась красота двух народов. Прежде чем полностью закрыть дверь, она вдруг замерла на пороге и произнесла несколько певучих слов на незнакомом пришельцам языке. Голос её звучал мелодично, напоминая шёпот ветра в летней степи. Закончив, она трижды перекрестилась по-православному привычным, плавным движением.
- Что это ты делаешь?
Не удержался Всеволод, с интересом наблюдая за необычным ритуалом. Гюльнара посмотрела на него долго, словно оценивая, достоин ли он ответа. Наконец, едва заметная улыбка тронула уголки её губ.
- Бабушка учила. От злых людей два раза защищаться надо.
Она опустила ружьё и поставила его в угол.
- По-казахски и по-русски. Бог один, а дорог к нему много.
Усталые путники наконец смогли оглядеться. Изба Гульнары была как странная книга, в которой переплелись две непохожие истории. Добротная русская печь Занимала почти треть помещения, даря живительное тепло, а рядом с ней располагался изящный казахский сандык — сундук с замысловатой резьбой и металлическими накладками.
Узоры на нём напоминали бегущих коней и степные тюльпаны. В красном углу мерцала лампада перед старой иконой Богородицы, но там же на полочке, лежали странные амулеты, тумары. Зашитые в треугольные кожаные мешочки с вышитыми на них древними знаками.
- Проходите к столу, грейтесь.
Гульнара кивнула в сторону простого деревянного стола.
- Чай поставлю.
Матвей опустился на лавку, с трудом сдерживая стон, сказывался многодневный переход. Архип помог Всеволоду устроиться поближе к печи, укутав дрожащего юношу. …В какое-то одеяло с национальным узором. Гульнара зажгла ещё одну лампу, и взорам беглецов открылись новые детали этого странного жилища. На грубых деревянных полках, сделанных явно мужской рукой, теснились книги с кирилическими буквами, а рядом с ними загадочные свитки с арабской вязью.
Простая русская домотканая скатерть. Соседствовало с яркими казацкими салфетками, расшитыми золотыми нитями. В углу стоял ухват для чугунка и деревянная ступа с пестиком для толчения зерна, а рядом казахская деревянная маслобойка, кубе необычной формы, и кожаный бурдюк для кумыса.
Бабушка говорила:
- Дом без тепла, что колодец без воды, - заметила Гульнара, подкладывая в печь берёзовые поленья. Они затрещали, выстреливая исками.
- Добрая примета, — кивнула она,
- гости хорошие пришли.
Гюльнара поставила на стол пузатый русский самовар, но заварила чай по-своему, из холщёвого мешочка высыпала в заварник смесь степных трав, которые наполнили избу тонким ароматом полыни, чабреца.
…И каких-то неведомых растений.
- Диковинный чай у тебя, девица, — прохрипел Архип, принимая из её рук глиняную чашку.
- Степной, — коротко ответила Гульнара.
- От хвори и усталости помогает.
Она присела на краешек лавки, сложив руки на коленях. В её позе чувствовалось напряжение, но и достоинство, несвойственное обычным деревенским девушкам.
- Расскажи о себе, — тихо попросил Матвей, грея озябшие руки о чашку.
- Как ты здесь оказалась? Одна? В глуши?
Гюльнара помолчала, словно решая, стоит ли доверять этим странным гостям. Потом её взгляд скользнул к старой фотографии в простой деревянной рамке, висевшей на стене.
продолжение