первая часть
На пожелтевшем снимке был запечатлён пожилой русский мужчина в военной форме и миниатюрная казашка в национальном головном уборе.
— Не одна я, — наконец проговорила она. — С памятью живу.
Её голос звучал ровно, но в глубине глаз плескалась боль.
— Дед мой, Фёдор Степанович, русский солдат был. В Семипалатинске служил в сорок пятом году. Там и встретил мою бабушку Айше.
Гульнара коснулась пальцами фотографии, словно хотела почувствовать тепло тех, кого уже не было рядом.
— Она из обедневшего рода была. Сосватать хотели за старика богатого, да она убежала. На базаре её дед встретил, она плакала у колодца. Он воду ей подал, а она... посмотрела так, что сердце зажглось и не гасло до последнего дня.
Всеволод, забыв про лихорадку, слушал, затаив дыхание. Для него, выросшего в университетской среде, это было как живая книга — настоящая история, а не сухие строки учебника.
— Когда эпидемия чумы началась в сорок восьмом, её семья вся полегла, — продолжала Гульнара, и её пальцы нервно теребили край платка. — Дед не бросил её. К начальству пошёл, отпрашиваться в Сибирь. Его не пустили. Кто же отпустит солдата из-за какой-то киргизки, как тогда казахов называли?
— А он ночью взял её и увёз. Дезертировал.
- И что же? — подался вперёд Архип. — Не поймали?
Гульнара покачала головой, и серебряные украшения в её косах тихонько звякнули.
— Бежали они через всю степь, потом через горы. Бабушка показывала тропы, которые только местные знали. Здесь обосновались, венчались в сельской церкви. Дед плотничать начал. Бабушка травы собирала, лечила людей. Принимали их хорошо — руки рабочие везде нужны.
Она замолчала, погрузившись в воспоминания. Потом тряхнула головой, словно отгоняя непрошеную грусть, и продолжила:
— Дед всегда говорил: «Любовь сильнее закона». А бабушка добавляла: «Семья — это не кровь, а сердце».
В избе воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи да завыванием ветра за окном.
— А родители твои где? — осторожно спросил Матвей.
Лицо Гульнары на мгновение застыло, словно маска.
— Оспа забрала, когда мне восемь было. Дед с бабушкой вырастили. Дед по-русски учил, грамоте, счёту. А бабушка — по-казахски жить, травы знать, природу чувствовать. Так и выросла между двух миров.
Внезапно тишину нарушил болезненный стон. Всеволод, которому до того стало лучше, вдруг побледнел и схватился за бок.
— Что с ним? — Гульнара мгновенно оказалась рядом.
— Ранен он, — хмуро сказал Архип. — В остроге стражник штыком пырнул, когда мы к воротам прорывались. Фёдор Корж, дай Бог ему здоровья, перевязал, как мог.
Не говоря ни слова, Гульнара помогла Всеволоду лечь на лавку и осторожно расстегнула его рубаху. Рана под грубой повязкой выглядела скверно: края покраснели и опухли, сочилась сукровица.
— Заражение начинается, — тихо сказала она. — Сейчас.
Девушка метнулась к сундуку, достала чистые тряпки, какие-то мешочки с травами. С полки сняла бутыль с прозрачной жидкостью.
— Водка? — удивился Архип.
— Дед всегда держал для лечения, — кивнула Гульнара. — Держите его крепче.
Пока Матвей и Архип удерживали Всеволода, она промыла рану водкой. Юноша застонал от боли, но не закричал, лишь закусил губу до крови.
Затем Гульнара посыпала рану какими-то измельчёнными травами и начала накладывать свежую повязку. Неожиданно она запела — тихо, гортанно. Это была странная песня, похожая на заклинание. Древние казахские слова звучали как шёпот самой степи, как дыхание предков.
Перевязывая рану, она не прекращала петь, и постепенно напряжённое лицо Всеволода разгладилось, дыхание стало ровнее.
— Что это? — прошептал Матвей, когда Гульнара закончила.
— Песня-заговор, — просто ответила она. — Бабушка научила. Боль отводит, силы даёт.
Всеволод уже спал, его дыхание стало глубоким и спокойным. Гульнара накрыла его тёплым одеялом и вернулась к столу.
— Завтра ему лучше станет, — сказала она уверенно. — Травы сильные. А воля к жизни у него ещё сильнее.
В наступившей тишине Архип вдруг грузно опустился на колени перед девушкой. Его могучие плечи поникли, а в глазах блеснули непрошеные слёзы.
— Не купцы мы, девушка, — глухо произнёс он. — Каторжники беглые, но не за разбой, за правду пострадали.
И он рассказал просто, без прикрас: как купец Меркулов оговорил его, как отняли у семьи, как гнили они в сибирском остроге, пока не решились на побег. Говорил Архип и о Матвее, который учил крестьянских детей и составил жалобу на барина-самодура, и о Всеволоде, который участвовал в студенческих волнениях за справедливость.
Гульнара слушала, не перебивая. Когда Архип закончил, она долго молчала, глядя на огонь в печи. Потом медленно, словно вспоминая что-то очень далёкое, произнесла:
— Бабушка говорила: «Конак келсе, береке келеді». Гость пришёл — благословение пришло.
Она перевела взгляд на измученные лица беглецов и твёрдо добавила:
— Дед всегда повторял: в беде все люди братья. Оставайтесь. Здесь вас искать не станут. Изба на отшибе, дорог к ней мало кто знает. Отдохнёте, окрепнете, тогда и решим, что дальше.
В её голосе звучала такая уверенность, что даже настороженный Матвей почувствовал, как узел страха, сжимавший его сердце последние дни, начинает понемногу ослабевать.
Гульнара встала, поправила лампу и сказала просто:
— Спите. Утро вечера мудренее. У нас в степи говорят: ночь даёт совет, а утро — силу.
И трое измученных мужчин, гонимых страхом и законом, впервые за долгое время погрузились в спокойный сон под крышей дома, где встретились два мира: суровая Россия и вольная степь. Дома, где жила удивительная девушка с душой, вместившей мудрость двух народов.
Утро пришло в сибирскую тайгу ледяным дыханием октября. Иней серебрил хвою, а редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь плотную пелену облаков, не могли растопить его хрупкие кристаллы.
Три дня минуло с того вечера, когда измученные беглецы постучали в дверь Гульнары. Эти дни были наполнены тревожным ожиданием. В избе Гульнары горел огонь.
Всеволод, чьё состояние заметно улучшилось благодаря травам и заботе девушки, сидел у окна, всматриваясь в лесную чащу. Бледность его лица сменилась здоровым румянцем, а в глазах появился живой блеск. Он часто украдкой наблюдал за Гульнарой, когда та хлопотала по хозяйству, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто благодарность.
— Смотри внимательнее, Всеволод, — говорила Гульнара, передавая ему деревянную миску с наваристым бульоном. — Глаза твои — наша защита. Дед учил: опасность чуешь раньше, чем видишь.
Архип, могучий и неутомимый, колол дрова во дворе. Его топор взлетал и опускался с методичной точностью, превращая крепкие поленья в аккуратные поленца для печи.
Матвей же помогал Гульнаре с её травами. Его чуткие пальцы учителя ловко перебирали сухие стебли, связывая их в пучки по указаниям девушки.
Никто из них не знал, что в это самое утро в районном управлении полковник Игнатий Львович Воронцов стоял над картой, расстеленной на большом дубовом столе. Его пальцы, огрубевшие от службы, но сохранившие аристократическую форму, отмечали красными флажками возможные пути отхода беглецов.
— Господа, — обратился он к собравшимся офицерам и урядникам, — перед нами стоит задача государственной важности. Четверо опасных преступников сбежали из острога. Один, по нашим сведениям, погиб при переправе через реку. Остальные, скорее всего, скрываются в окрестных лесах.
Полковник Воронцов не был жестоким человеком.
За двадцать три года службы он повидал всякое и в глубине души понимал, что не все, кто попадает в сибирские остроги, действительно заслуживают такой участи. Но служба есть служба.
— Мы должны использовать все доступные методы, — продолжал он, постукивая пальцем по карте. — Я отправил телеграмму в Омск с просьбой о подкреплении. Мы привлечём местных следопытов... и-и-и... — он сделал паузу, оглядывая присутствующих, — служебных собак.
Это новшество только начинало применяться, но уже доказало свою эффективность.
Среди урядников выделялся один — Тарас Мельников, крепкий мужчина с жёсткими чертами лица и тяжёлым взглядом из-под густых бровей. Он хмыкнул и сплюнул на пол.
— Дозвольте слово, ваше высокоблагородие, — проскрипел он, подаваясь вперёд. — Нечего нам искать по лесам, когда знаем, где искать надобно.
Воронцов поднял бровь.
— И где же, Мельников?
Урядник ухмыльнулся, обнажая жёлтые зубы.
— У киргизов, ваше высокоблагородие. Эти инородцы все между собой связаны. Небось беглецов укрывают. У них своя правда, своя вера. Русский закон им не писан.
Полковник недовольно поморщился от грубого тона, но не стал отчитывать подчинённого.
— Возможно, в ваших словах есть доля истины, Мельников. Проверим и казахские юрты, и русские избы. Никто не уйдёт от закона.
В то же утро к избе Гульнары, крадучись между деревьями, приближалась сгорбленная фигура. Старая казашка Бибинур — единственная связь Гульнары с её народом в этих краях — двигалась с удивительной для своего возраста быстротой. Её морщинистое лицо, похожее на высохший степной плод, выражало тревогу.
Гульнара, словно почувствовав приближение старухи, вышла на крыльцо. Увидев Бибинур, она спустилась к ней, и две женщины заговорили по-казахски — быстро, взволнованно.
— Балам, они идут, — прошептала старуха, сжимая руку Гульнары сухими пальцами. — Мельников собирает отряд. Будут искать беглецов по всем избам. Береги себя и этих русских джигитов.
Глаза Гульнары сузились от тревоги, но она нашла в себе силы улыбнуться старой женщине.
— Рахмет, Бибинур апа. Ты рисковала, придя сюда.
Старуха покачала головой.
— Старости никто не боится, доченька. А твоя мать была мне как сестра. Кровь не смоешь, связи не разорвёшь.
продолжение