Покаянное письмо
Итак, беглец-царевич Алексей после года скитаний под чужим именем и тайного пребывания под протекцией императора Священной Римской империи Карла VI согласился вернуться в родные края к отцу.
Об этом событии царские агенты Толстой и Румянцев известили Петра I, а также царевич собственноручно написал царственному отцу письмо.
Всемилостивейший Государь-батюшка! Письмо твое, Государь, милостивейшее через господ Толстого и Румянцева получил, из которого, также изустного мне от них милостивое от тебя, Государя, мне всякие милости недостойному, в сем моем своевольном отъезде, будет я возвращусь, прощение; о чем со слезами благодаря, и припадая к ногам милосердия вашего, слезно прошу об оставлении мне преступлений моих, мне, всяким казням достойному. И надеясь на милостивое обещание ваше, полагаю себя в волю вашу и с присланными от тебя, Государя, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, Государю, в Санкт-Петербург. Всенижайший и непотребный раб и недостойный называтися сыном, Алексей /Письмо царевича Алексея Петру I от 4 октября 1717 года.
Письмо явно написано не от чистого сердца. Пафосные изыски, уничижительные интонации и приторные извинения режут слух и выглядят издевкой. Но, возможно, именно такое письмо было по душе Петру I. Царевич знал своего отца и знал, как нужно ему угождать. Он знал также, что отцу нельзя верить и возвращаться ему к отцу нельзя. Почему же он позволил себя уговорить и увезти?
Противоречивые версии. Кому верить?
Одна из версий о том, как «уговорили» царевича, содержится в подробном отчете Петра Андреевича Толстого от 3 октября 1717 года, который он направил сенатору барону Шафирову.
Толстой уверяет, что ему во всем содействовали австрийские власти и, в частности, вице-король Неаполя. Будто бы у вице-короля был указ от императора: всеми способами и средствами склонять царевича к возвращению.
Начало сего счастливаго сукцессу есть министры цесарские, гишпанцы, о которых я писал из Вены: понеже оные привели к тому цесаря, что саморучно писал к вецерою Неапольскому, дабы всеми мерами трудился, чтобы привесть царевича к тому, чтобы он к отцу поехал.
Вице-король же, наоборот, в своих объяснительных письмах к Карлу VI утверждает, что не оказывал никакого давления на царевича, а в точности исполнял инструкции императора.
При повелении вашего величества от 8 мая я получил царский манифест, где сказано: будто царевич решился возвратиться в Москву только по убеждению, даже вследствие угроз вашего величества. Ваше величество повелели мне предоставить царевичу полную свободу в действиях и требуете обстоятельного донесения, как все было, что он решился ехать. Честь имею донести… /Из письма фельдмаршала фон Дауна императору Карлу VI от 17 (28) июня 1718 года
Кому в данной ситуации верить?
Здесь, пожалуй, следует руководствоваться стратегией древнеримских юристов и искать того, «кому выгодно?». Кому больше выгодно было склонить царевича к возвращению домой: Толстому или вице-королю Неаполя?
Если бы дипломатическая миссия Толстого провалилась, он потерял бы многое. Об успешной карьере пришлось бы забыть. Свобода и благосостояние также находились бы под угрозой. Вдобавок ко всему, ему пришлось бы предстать перед разъяренным царем и по всей строгости отвечать за то, что не смог «уговорить» царского сына вернуться в отцовские объятия. Уж царь нашел бы, как сделать опытного политика-интригана во всем виноватым. В свою очередь, вице-король Неаполя не рисковал ничем. Он лишь выполнял указания цесаря Карла VI.
Инструкции императора Карла VI вице-королю Неаполя
Должна также заметить, что Толстой в своем отчете откровенно лжет, уверяя, что у вице-короля было высочайшее указание - сделать все возможное, чтобы царевич поехал к отцу. Такого указания не было. Цезарь, действительно, незадолго до приезда российских послов передал вице-королю инструкции, которые содержали указания: как принять послов, о необходимости предупредить царевича, сделать все, чтобы переговоры состоялись, следить за ходом переговоров. При этом цесарь дал полную волю царевичу в выборе.
Из этого свидания могут произойти три случая: 1, царевич согласится уехать с Толстым; 2, согласится, но с известными условиями и предосторожностями; 3, решительно откажется. В первом случае дозволить без прекословия возвратиться к отцу и дать верного офицера для охранения в моих владениях; во втором, потребовать от царевича пункты и мне донести, ожидая моей резолюции; Толстому до того времени дозволить остаться в Неаполе; в третьем, вы не должны решительно прерывать дело, но повторите Толстому, что вы мне донесете и будете ждать моего повеления, что ему надобно взять терпение / Из письма Карла VI вицерою Неаполя графу фон Дауну от 10 (21) августа 1717 года
Иными словами, в самом неудобном случае от вице-короля лишь требовалось, выражаясь словами из известной сказки Пушкина, «ждать царева возвращенья для законного решенья».
Более того, в своем письме Карл VI официально завил, что не откажется от протекции, и указал, чтобы царевича в этом уверили.
Уверить, что я ни в коем случае не откажусь от своей протекции и против воли не выдам его отцу /Из письма Карла VI вицерою Неаполя графу фон Дауну от 10 (21) августа 1717 года
Честный фельдмаршал и ловкий дипломат
Мог ли вице-король пойти на подлог и, игнорируя инструкции своего сюзерена, вступить в сговор с Толстым, чтобы всячески содействовать ему в возвращении царевича? Маловероятно. И главное – зачем? Должна сказать, что у вице-короля Неаполя и фельдмаршала Вириха Филиппа фон Дауна была репутация честного подданного и отважного полководца, а не какого-нибудь интригана.
А вот про Петра Андреевича Толстого такого сказать нельзя. Забегая вперед, он одним из первых участвовал в интригах по дележу короны после смерти Петра I. А затем споткнулся на неудачном заговоре против сына царевича Алексея Петра. А еще ранее описываемых событий, в бунте 1682 года, подстрекал стрельцов против Нарышкиных, после чего быстро переобулся и встал на сторону Петра I. Не на пустом месте приближенные царевича Алексея впоследствии говорили: «Иуда Петр Толстой обманул царевича, выманил».
Если человек в своей жизни не раз интриговал, где гарантия, что он обошелся без интриг и в случае с царевичем?
Из этого следует, что было бы ошибкой всецело доверять объяснениям Толстого о том, как он своим дипломатическим талантом и не без помощи друзей-австрийцев убедил царевича вернуться.
Одним лишь красноречием умело всех сразил
В своем рассказе Толстой не забыл отметить свои дипломатические тактики и победы. Ведь это именно он дал умные советы вице-королю Неаполя. Ведь это именно он припугнул царевича, что царь Петр намерен доставать его оружием, если добровольно тот не поедет. Подобными словами он также запугал вице-короля, который не на шутку забеспокоился. Еще бы: а вдруг война! А еще именно Толстому пришла мысль подкупить секретаря вице-короля, чтобы тот поведал царевичу будто бы за великую тайну, что протекция цесарская ненадежна, и цезарь Карл VI оружием его защищать не будет.
Особенно странно выглядит эта история с подкупом секретаря за 160 золотых червонцев. С чего бы царевич должен был поверить секретарю, открывшему ему тайну о намерениях цесаря? Неужели сам цесарь по секрету шепнул секретарю, что не будет защищать царевича оружием и при малейшей угрозе выдаст его царю Петру? При этом, получается, царевич проигнорировал официальные заявления от вице-короля, но полностью доверился россказням его секретаря, который, подобно бабульке на скамейке, лучше других про всех все знал. И царевич не потребовал у него документального свидетельства, а просто поверил на слово. С чего бы это? Этот секретарь его друг, брат или сват? Кроме того, у царевича при себе было довольно золота, чтобы несколько раз перекупить секретаря и узнать, кто того надоумил. В общем, история совершенно неправдоподобная.
И, надо заметить, все эти действа дипломат-ловкач провернул за один день или даже за несколько часов. Именно столько времени прошло между решительным отказом царевича и его согласием. Обычно все убеждения, переговоры столь стремительно не решаются в чью-то пользу. Всегда можно использовать время «на подумать».
Если дотошно вчитываться в отчет Толстого, то можно заметить, что сей документ переполнен бахвальством и самолюбованием. Вот он царевича грамотно обработал, запугал одними лишь словами.
И приехав, сказал ему, будто я получил от царского величества саморучное письмо, в котором будто изволил ко мне писать, что, конечно, доставать его намерен оружием, ежели вскоре добровольно не поедет, и что войска свои в Польше держит, чтобы их вскоре поставить на зимовые квартиры в Силезию, и прочее, что мог вымыслить к его устрашению; а наипаче то, что будто его величество немедленно изволит сам ехать в Италию / Из письма Толстого барону Шафирову от 3 октября 1717 года
Царевич, конечно же, клюнул на эту выдуманную наживку, словно неопытный птенец и от страха поднял лапки кверху. При этом царевич даже не изволил потребовать то страшное письмо государя, о котором распалялся Толстой, чтобы самолично убедиться, что царь, действительно, готов доставать его оружием.
Но не только царевича Толстой обработал и запугал. Еще и сам вице-король Неаполя стал его марионеткой. Из его письма следует, что он давал полезные советы вице-королю, а тот был во всем ему послушен. Такие выдержки из его отчета сражают наповал:
- «вицерой со мною откровенно говорил и требовал в том моего совета, как ему с ним поступать»,
- «о чем я всегда ему советовал»,
- «сие я учинил для того, чтобы и вицерою положить в голову сумнение, что царское величество и оружием доставать его не оставит»,
- «я ему то сделать советовал»,
- «а потом увещал я секретаря вицероева»,
- «и с тем я от него поехал прямо к вицерою, которому объявил, что было потребно, прося его, чтобы немедленно послал к нему сказать, чтобы он девку от себя отлучил, что он, вицерой, и учинил».
Да он прямо-таки крут, этот Петр Андреевич! А все вокруг трусливые, доверчивые и продажные. Вице-король Неаполя не мог и шага сделать без совета Толстого, да еще, судя по рассказам, с усердием исполнял его требования. Взял на понт царевича, выражаясь уголовным языком. А для секретаря хватило 160 золотых, чтобы провернуть дело государственной важности. Убедил, запугал, подкупил! И везде: «я, я, я…» Человек сказочного красноречия!
Что же скрывается за сказочным красноречием Толстого? Как все было на самом деле? Каким образом царевич оказался опутанным интригами? Где за всем этим набором лжи скрывается истина?
Объяснение
Разгадка, пожалуй, кроется в небольшой цидульке, написанной в неофициальном игривом тоне Румянцевым резиденту Веселовскому по поводу этих событий. Есть в ней такие слова, которые наводят на определенные размышления:
О наших чудесах истинно описать не могу; только некоторую важную тягость со своих рук сбыли и вручили Петру Беклемишеву…
Здесь разночтений быть не может. Речь идет о Ефросинье. Именно ее Румянцев назвал «важной тягостью». Ефросинья в разгар описываемых событий была беременна, то есть, как тогда говорили, находилась «в тягости». Далее, как известно, на протяжении всего пути до Берлина она находилась под надзором Петра Беклемишева. Именно Беклемишев всякий раз докладывал царевичу, что известная персона прибыла благополучно в определенный пункт назначения. Фраза «со своих рук сбыли» открывает некоторые детали происходящего. Получается, что Ефросинья каким-то образом оказалась в качестве заложницы в руках царских агентов, в то время как должна была находиться рядом с царевичем под строжайшей охраной в замке Сент-Эльмо. И заложницей она оставалась на протяжении всего пути.
Пожалуй, это и есть та причина, которая заставила царевича пойти на сделку со своими недругами. В их руках находилась его любимая женщина, которая к тому же носила под сердцем его ребенка.
Какая ей грозила опасность? Разумеется, физически царские агенты вряд ли осмелились бы причинить ей какой-то вред. Все-таки она носила в себе царского внука. Да и указаний свыше относительно нее никаких не было. Но они могли доставить ее под конвоем прямо к царю на его праведный суд. При желании из нее можно было вылепить государственную преступницу и сложить на нее всю вину за побег царевича. Мол, соблазнила царского сына, склонила к дурным поступкам. Остальное бы «выяснилось» под ударами кнута. Разве мог подобное допустить нормальный мужчина?
Невольно вспоминаются события 1689 года, когда молодому царю Петру донесли о якобы готовящемся на него покушении. И Петр, спасая свою жизнь, в одной рубашке верхом ускакал из Преображенского в Троице-Сергиеву лавру, где нашел убежище. При этом он оставил в Преображенском дорогих своих женщин: мать Наталью Кирилловну, сестру Наталью Алексеевну и беременную супругу Евдокию Федоровну. Наверное, это чисто по-царски – в случае грозящей опасности спасать лучших представителей человечества. И, наверное, царевич так же должен был не поддаваться чувствам и сохранить для отечества его будущего государя. Но он поступил по-другому.
Конечно же, об этом обстоятельстве Толстой в своих официальных отчетах умолчал. Ведь это подрывало его авторитет хорошего дипломата. Неспроста же для столь важной миссии царь выбрал его, а не кого-то другого. Очевидно, считал его способнее других своих подданных. А получается, он добился цели не путем дипломатических переговоров, а с использованием подлого приема. А так, убедил, внушил, договорился. Честь и хвала!
Продолжение следует...
Предыдущая публикация:
Начало здесь: