"Ни в каком случае своею охотою не возвратится"
Почти год царевич Алексей со своими спутниками находился под протекцией императора Священной Римской империи Карла VI и, несмотря на стесненные условия, не думал возвращаться в отечество. Причем в своей позиции он был весьма категоричен. Он неоднократно объявлял, что ни при каких условиях не возвратится к отцу, что обещаниям отца доверять нельзя, поскольку тот никогда не связывает себя словом.
Между тем предварительно доношу: царевич в разговорах с Вейнгартеном, которого я послал к нему узнать, не нуждается ли он в чем-нибудь, однажды объявил, что ни в каком случае своею охотою не возвратится в отечество или в руки своего отца, от которого мало доброго себе ожидает, и какие бы царь не делал уверения, он, зная своего отца, не поверит, потому что никаким словом царь себя не связывает / Из письма фельдмаршала Тауна цесарю Карлу VI от 24 августа 1717 года
И тем не менее неожиданно царевич согласился вернуться. Во всяком случае, так нас убеждают историки, так написано в официальных документах. Царь прислал ему письмо, в котором своим царским словом обнадеживал, что за побег «блудному сыну» ничего не будет, лишь бы только тот согласился вернуться:
Буде же побоишься меня, то я тебя обнадеживаю и обещаюсь Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не будет; но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься /Из письма Петра I к царевичу Алексею от 10 июля 1717 года
Неужели царевич, словно наивный чукотский юноша, поверил обещаниям отца и изменил свое мнение? Почему так получилось?
Поддался уговорам женщины?
Самая популярная версия, что его уговорила Ефросинья. Она же всячески способствовала его возвращению. Так считает Н. Г. Устрялов, и такого же мнения придерживается один из отцов истории Н. И. Костомаров.
Испуганный царевич посоветовался с Евфросиньей, а Евфросинья сказала ему, что лучше всего покориться отцовской воле и просить у отца прощения / Н. И. Костомаров «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей"
Советский историк Н. Павленко идет еще дальше в своих предположениях. Он считает, что это Толстой подкупил, повлиял или иным образом использовал Ефросинью, чтобы та уговорила царевича вернуться к отцу.
Но вот что не вызывает сомнений, так это то, что Толстой действительно сумел использовать Евфросинью в качестве своей союзницы / Н. И. Павленко «Царевич Алексей»
В литературе и кинематографии довольно примитивно преподносится сцена ее уговоров. Она закатывает царевичу грандиозную истерику, чтобы тот согласился вернуться.
Еще более примитивно преподносится мотив, по которому она так рвется домой и тянет за собой царевича. Ей, оказывается, скучно: муж постоянно занят, «в дурака» играть не с кем, да пища не та.
При этом необъяснимо, к какой развеселой жизни она так рвется, ведь согласно версии литераторов и кинематографистов, перед тем как царевич взял ее в свои хоромы, она елозила тряпкой по полу.
Невыгодно и невозможно
Если рассуждать здраво, Ефросинье невыгодно было самой возвращаться в Россию и уговаривать царевича. Там ее никто не ждал и ничто туда не тянуло. Ни родных, ни дома своего, ни должности, ни богатств у нее там не было. Ее благополучие полностью зависело от благополучия царевича. Будь она расчетливой и амбициозной, то наверняка использовала бы шанс, чтобы уговорить царевича принять помощь цесарских министров по организации переворота в России. В случае успеха предприятия она получала статус царицы со всеми вытекающими отсюда привилегиями. И никакой подкуп не был бы равноценен этим привилегиям. Но, судя по всему, Ефросинья не принимала участия в политических играх. Да и царевич был не настолько слабым и безвольным, чтобы позволять собой манипулировать.
Кроме того, у Толстого просто не было физической возможности вступить в сговор с Ефросиньей. Как известно, она с царевичем находилась под караулом в замке Сент-Эльмо. Любое общение извне было запрещено. Царевича под стражей привозили для переговоров с Толстым и тщательно следили за ходом переговоров со своим переводчиком. Проникнуть в охраняемый замок, чтобы передать, например, записку, без ведома австрийских властей было исключено. За Толстым тщательно следили.
Между тем, смотрите за ним тщательно, особенно, чтобы он никого из своих людей курьерами не посылал без вашего ведома; письма же отправлять с моими курьерами /Распоряжения Карла VI графу Тауну от 10 августа 1717 года
К тому же никто из петровских агентов в своих донесениях не высказывает даже намека на то, что у них имел место какой-то сговор с Ефросиньей, или что она была на их стороне.
«Я к ней писал, чтобы она осталась в Берлине»
Помимо этого, не следует забывать, что сама Ефросинья не должна была ехать в Россию. По указанию царевича она должна была оставаться в Берлине на неопределенное время. Царевич справедливо полагал, что для нее небезопасно возвращение. В Берлине для нее был снят дом. Царевич распорядился, чтобы к ней прислали повитух для предстоящих родов, кормилиц для будущего малыша, православного священника (очевидно, для крещения младенца) и своего управляющего Федора Эварлакова.
О своем решении он сообщил ей самой и ее брату Ивану.
Я к ней писал, чтоб она осталась в Берлине или, будет сможет, доехала до Гданска, и послал к ней бабу отсюда, которая может ей служить для приезду наших /Из письма царевича Алексея Ивану Федорову (брату Ефросиньи) от 1 января 1718 года
Царевич дал подробные распоряжения своему камердинеру, чтобы тот срочно подготовил к поездке в Берлин нужных людей.
Иван Афанасьевич! Писал я из Риги, чтобы отправить Алексеевну с Федосьею и Федором Борисовичем до Берлина для Ефросиньи, а с Москвы паспорт прислан будет вскоре, и чтобы, получа оный, не мешкав отправить. То и ныне подтверждаю, чтобы все было готово (…) Понеже надобно послать с ними священника, то вели быть в Петербург Никольскому попу из Дубна Потанию и изготовь его туда же в посылку /Из письма царевича Алексея к его камердинеру от 18 января 1718 года
Однако, судя по всему, вся эта команда не доехала до Ефросиньи. Спустя недели две, Федор Эварлаков давал показания по делу, а через два месяца сама Ефросинья из Германии была доставлена в Россию под конвоем и сразу же помещена в Петропавловскую крепость как государственная преступница вместе с другими колодниками.
В связи с этим возникают большие сомнения, что решение царевича вернуться к отцу было принято им вследствие уговоров любимой женщины.
«Не печалься… Все хорошо!»
Опираясь на их переписку, создается обратное впечатление, что это он ее уговаривал, а не она его. Уверял, что все будет хорошо, что она не должна за него тревожиться, что ему ничего не угрожает, что ради своего здоровья и будущего ребенка она должна остаться в Берлине, что с ним она не может ехать только по причине своей беременности. Ну, подумаешь, короны лишат! Велика потеря!
Не печалься, друг мой, для Бога. Я сего часа отъезжаю в путь свой. За сим передаю вас и с братом в сохранение Божье, который сохранит вас от всякого зла
И снова «не печалься»…
Я приехал в Инсбрук в добром здоровье вчера и, ночевав здесь, поедем в Вену водою. И ты, друг мой, не печалься, поезжай с Богом; а дорогою себя береги
Почти в каждом письме он утешал ее словами «не печалься» и наказывал отвлекать ее от грустных мыслей брату:
Иван Федорович, здравствуй! Прошу вас, для Бога, сестры своей, а моей жены беречи, чтобы не печалилась. Понеже ничто иное помешало которому окончанию, только ее бремя…
… своим служителям, которые сопровождали их во время побега, а на обратным пути составляли свиту Ефросиньи:
Молодцы! Писал я к вам преж сего и ныне подтверждаю: будьте к жене моей почтительны и утешайте ее, чтобы не печалилась
И даже излишне эмоционально реагировал на происходящее.
Петр Михайлович! С.ка, бл.дь, забавляй Афросинью как можешь, чтобы не печалилась
В своих письмах к ней царевич подробно описывал свои переезды, пункты назначения, как его встретили, что вручили. При этом он каждый раз убеждал ее, что все хорошо, и тревожиться не о чем.
И, слава Богу, все хорошо, и чаю меня от всего уволят, что нам жить с тобою, будет Бог изволит, в деревне, и не до чего нам дела не будет. А как приеду, все подлинно отпишу. Пожалуй, мой друг, не верь, какие будут о моем приезде ведомости, до моего письма, понеже знаешь, что в Немецких ведомостях много неправды
Такое поведение царевича по отношению к любимой женщине вполне понятно. И обычно оно свойственно человеку, который твердо уверен, что за него тревожатся. И эта тревога была небезосновательна. Беглеца, ослушавшегося царя, могло ожидать суровое наказание. Ее участь зависела от его участи. А тревожиться было никак нельзя – это могло навредить будущему ребенку. И подобное поведение совершенно не свойственно человеку, который выбрал опасное возвращение, поддавшись на уговоры любимой женщины, пребывающей в уверенности, что ни ему ни ей ничего за это не будет.
В народе принято в необычных и странных поступках мужчины искать женский след. Возможно, в этом есть определенная доля истины. Но в данной ситуации можно с уверенностью сказать, что свое решение царевич Алексей принял без уговоров, истерик и давления со стороны любимой женщины.
Постарались профессионалы
Хотя определенное давление на него все же было оказано, возможно, подкрепленное шантажом, угрозами или провокацией, но исходило оно не от Ефросиньи. Здесь постарались профессионалы. Профессионалы интриг.
При встрече с царскими агентами царевич был тверд и непреклонен в своем решении – он не вернется к отцу. Ни обещания, ни угрозы не действовали. 1 октября 1717 года Толстой в отчаянии направил депешу нашему дипломату при австрийском дворе Веселовскому. Он сообщал, что его дела «находятся в великом затруднении», что царевич упрям и бесполезно уговаривать его вернуться к отцу. Толстой рассчитывал на помощь Веселовского, чтобы тот на правах резидента всячески убеждал и внушал цезарю Карлу VI, что царевича необходимо выдать.
Мои дела в великом находятся затруднении, о чем к вам на предбудущей почте буду писать обстоятельно; а ныне только вам объявляю, ежели не отчается наше дитя протекции, под которою живет, никогда не помыслит ехать / Из донесения Толстого Веселовскому от 1 октября 1717 года
То же самое писал Румянцев того же числа.
О нашем деле доброго донести вам, государю моему, ничего не имею…
Однако прошел всего лишь один день, письма еще не успели дойти до адресата, а царевич вдруг резко поменял свою позицию. Причем он сам через секретаря направил записку Толстому с намерением встретиться. А еще через день, 3 октября 1717 года, Толстой в официальном письме сообщал важную новость, что царевич возвращается к отцу.
А сим нашим всеподданнейшим доносим, что сын вашего величества, его высочество государь-царевич Алексей Петрович, изволил нам сего числа объявить свое намерение: оставя прежние противления повинуется указу вашего величества и к вам в С-Петербург едет беспрекословно с нами, о чем изволил к вашему величеству саморучно писать / Донесение Толстого и Румянцева к Петру I от 3 октября 1717 года
Что произошло в эти два дня, к сожалению, узнать не представляется возможным. Почему Алексей так резко поменял свое решение? Конечно, если бы на его месте был непредсказуемый Форрест Гамп, который долго и усердно бежал, бежал, а потом вдруг остановился и сказал: «Я очень устал. Сейчас я пойду домой»; то такого вопроса бы не возникло.
Но царевич был здравомыслящим человеком. Взвешенные решения приходят не за один день. Ошибочно предполагать, что подобное решение исходило от сердца и было принято по доброй воле. Не вызывает сомнений, что на царевича оказали давление, и он вынужден был дать свое согласие на возвращение.
Какую же каверзу устроили царские агенты Толстой и Румянцев, чтобы добиться этого согласия?
Продолжение в следующей публикации: