ВЕСЕННИЙ МЕСЯЦ МАЙ
Письма твои получая,
Слышу я голос живой...
Я.Галицкий и М.Максимов "Синий платочек"
Первомайское утро выдалось светлым, солнечным. Такая погода не часто баловала нас в здешних местах. Видимо, многим "волховчанам" запомнился этот приветливый день и ещё несколько таких дней в мае. Военный коррес пондент Т.П.Андрейкович, находившийся в то время на плацдарме у Спасской Полисти, вспоминает в своей книге "Сражались на Волхове" (Лениздат, 1986):
"Шел май 1943 года. Ярко светило солнце..."
Мы трое: Баталов, Круглов и я жили вместе в руб ленном домике. Спали крепко, но поднялись рано. Мылись, обливая друг друга ледяной водой, так, что от спин наших шел пар. Быстро навели "шик, блеск и красоту". Баталов и Круглов побежали к взводам, а я задержался. Как будто ожидая этого момента, зашел комроты Захаров. Он был подозрительно ласков, уважительно поручкался со мной.
- Зачем тебе, Руткевич, наган? Возьми вот мой.
И он протянул мне начищенный до блеска, отливающий серебром револьвер. Я обалдело смотрел на него, ничего не понимая. Мы все знали, что наган Захарова был неисправен - заедал спуск.
- Не хочешь? Зря. Подумай сам: как это командир взвода будет с новым оружием, а я, командир роты, с этим старым. И портупея тебе ни к чему.
- В чем дело, товариo капитан? - не выдержал я.
- Не кипятись, не кипятись, Руткевич. На вот, бери, черт с тобой?
И он откуда-то из-за спины достал новый вороненый наган, кобуру и скрипящий ремень с портупеей.
- Что это? - Я боялся взять это богатство.
- Не знаешь? Командир дивизии генерал-майор Ковальчук приказал вручить это оружие тому лейтенанту, который принес трофейный немецкий пистолет с минного поля. Понял?! Может, все-таки обменяемся!
- Ну уж, дудки. Генеральский подарок не отдам. Это ведь награда.
Наган только поступил с завода, на нем была выбита дата изготовления: 1943 г. Было он грубой обдирки без шлифовки, но это было настоящее оружие. Так я стал героем дня, но сюрпризы на этом не кончились.
В 12 часов офицеры собрались на праздничный обед.
Во главе стола сидел комбат. Обстановка была торжественная. Еще не произнесли тост, как, постучавшись, вошел боец с почтовой сумкой и начал выкликать:
- Руткевичу...
Я был удивлен и обрадован, но ещё:
- Руткевичу, Руткевичу, Руткевичу...
Одно за другим почтальон вручил мне 22 письма! И больше никому, ничего. Эффект был неописуемый. Расспросы. Удивление. Смех. Комбат хмурился. Сорвалось задуманное им торжественное начало. Наконец я понял, что произошло. В конце марта, в самую тяжелую неделю работы на минных полях, я написал под настроение письмо в Москву, в радиокомитет. Очевидно, адрес мой объявили по радио и вот результат. Так я вторично стал героем первомайского дня. Письма я раздал всем желающим, даже не вскрывая их. Себе оставил несколько писем из Москвы. С этого дня письма шли мне "косяками": каждый день до 20- ты посланий. 4-го мая я писал Нине Карасевой, что получил 62 письма. За неделю собралось 120 писем. Приходили они по областям: сначала из Московской, Ярославской, затем из Горьковской, Молотовской (Пермской), со всех уральских, из Средней Азии.
21-го я писал Нине, что "на переправе мне передали целую пачку писем... с разных концов России: из Астрахани, из Гусь-Хрустального, из Москвы".
Я снабдил свой батальон письмами досыта. Ко мне было настоящее паломничество за письмами изо всей дивизии. Впоследствии меня нередко благодарили за состоявшееся удачное знакомство.
Все без исключения письма были от девушек, женщин. В большинстве из них были общие фразы: "Слушали Ваш призыв к работникам тыла", "Слушали Ваше обращение к девушкам тыла", "Слушали Ваше обращение к девушкам СССР", "Восхищаемся Вашими подвигами" и ещё такое, о чем я не только не писал, но и не думал. Ставшая моей постоянной корреспонденткой москвичка Галя Соловьева писала, что по радио просто объявили мой адрес в перечне других. Галя и ее подруга - восьмиклассницы - давно собирались написать на фронт, но не решались. Наконец они загадали: чей первый адрес объявят, по нему напишет Галя, а по второму адресу - ее подруга. Первым адресом был мой.
В действительности я писал в радиокомитет в надежде, что отзовутся родные, близкие, знакомые. Письмо было горячим - крик души. Помню, что заканчивалось оно примерно так: кто бы Вы не были - пожилой корреспондент или девушка, но Вы находитесь в Москве, с которой много связано в моей жизни, так что мы с Вами земляки. Прошу ответить мне.
Просьба нашла отклик. Письмо попало к пожилой сотруднице, которая отдала его своей дочери - студентке 4-го курса педагогического института. С дочерью-студенткой у нас завязалась переписка, но когда я послал ей стихотворение "Девушкам тыла", то ответ был очень холодным, что ее это касается лишь как одной из девушек тыла, но стихи не для нее. Переписка вскоре зачахла. Стихотворение это у меня назревало давно, и оно не было адресовано никому лично, даже подспудно. Грубо говоря, это была дурь по молодости. Получилось вычурно с замахом на "красивость". Но оно оказалось одним из тех, которые запоминаются:
Помню я взор зачарованный,
Ленту в тяжелой косе,
Слов ее шепот взволнованный
Там на Можайском шоссе.
Свет с абажурной истомою,
Томик Альфреда Мюссе.
Комнату так мне знакомую
Там на Можайском шоссе.
Такое идущее платье
Из складчатой ткани плиссе
И рвущие сердце объятья
Там на Можайском шоссе.
Девушки, девушки тыла,
Конечно, красивые все,
Но самая милая Мила
Там на Можайском шоссе.
Все "переписчики" и я в том числе запрашивали у своих адресаток фотокарточки и получали, конечно, только очень красивые. У меня накопилась целая пачка фото красавиц, которую я щедро раздаривал.
Из всех адресаток удержалась до конца войны только Галя Соловьева. Она поверяла мне свои школьные дела в восьмом, девятом, десятом классах. И засыпала меня вопросами. Иногда совсем наивными: куда лучше пойти учиться по окончании десятилетки: в геологоразведочный или кинематографический. В августе 1945-го я приехал в Москву и зашел к Гале с приветом "от фронтового друга Володи Руткевича". Жила она на Новокузнецкой совсем близко от станции метро. Застал я ее одну, у стола, загруженного книгами: Галя готовилась к поступлению в Московский геологоразведочный институт. Когда я уходил, Галя, прощаясь на лестнице, тихо сказала:
- Я узнала Вас, Володя...
По возвращении в институт в 1946 году я застал ее уже второкурсницей гидрогеологического факультета. Трудно сказать, чем бы кончилось наше знакомство, даже, вернее, дружба. Но мама - Галина мама – объяснила мне (конечно, в тайне от дочери, взяв с меня слово молчании), что я не тот жених, который нужен Гале.
Майские письма были непростым событием в нашей фронтовой жизни. Некоторым определили судьбу.
В ночь на второе мая мы ушли на задание. Дивизия получила приказ на строительство двух промежуточных оборонительных рубежей по берегам р. Волхов. Нам - дивизионным саперам - было приказано продолжить работы по укреплению своего переднего края и изучить вражескую оборону. Вновь мы вернулись на минные поля. Но мы теперь усиливали уже зафиксированные поля и ставили новые. Каздлось, что все та же прежняя работа. Но мы теперь были другими. Я писал Нине: «То, что было раньше очень тяжелым - стало обыденным и ежедневным".
Нейтралка больше не подавляла нас. Мы проводили сплошное минирование, оставляя лишь временные проходы для разведки. Кроме минмы ставили фугасы, так называемые ФОГи (фугасно-осколочные гранаты).
Подполковник Русанов, наиболее чутко, внимательно относившийся к взводным, любивший бывать в нашем кругу, говорил не то в шутку, не то всерьез:
- Вы думаете, зачем ведется сплошное минирование? Против немцев? Это тоже нужно. Но главное против перебежчиков.
Тут следовали рассказы о разных случаях. В 1943 году были ещё и перебежчики, и дезертиры.
Занятия свои я охарактеризовал в очередном письме Нине Карасевой следующим образом: "...ставлю капканы непрошенным гостям под их же ружейно-пулеметный аккомпанемент. Живу среди пышных болот, не менее 12 часов в сутки принимаю ванны - если не полностью, то до колен: наслаждаюсь музыкой артдуэлей; питаюсь тем, что пошлет бог, то есть старшина. Полезных ископаемых не нахожу, но каждый метр земли здесь покрыт густо металлом: латунью пуль, алюминием и никелем снарядов, чугуном гранат.
Целые рощи деревьев выбиты и лишь торчат пеньки…
Одесси, завязнувший в болотах, - вот игра прихотливой судьбы!»
На соседнем участке под Спасской Полистью минировали взводы лейтенантов Баталова и Болотников. Они ставили 3-хкилограммовые заряды-сюрпризы в проволочные заграждения в 200 метрах друг от друга, в том месте, где проходит Большая московская дорога. Участок этой дороги от Спасской Полисти до переправы через Волхов был закрыт маскировочными щитами, которые перемежались как зубчатое сцепление: шит поперек дороги больше ее половины, следующий поставлен так же, но с другой стороны, и так далее. И по высоте шиты перекрывали друг друга так, что по дороге можно было пройти незамеченным противником.
Напряжение было чудовищное. Всех охватывала тяжелая усталость. Постоянно хотелось спать. Не выдержал испытания взводный Болотников. Баталов вспоминает, что услышал сильный взрыв в полосе, где минировал взвод Болотникова. "Взрыв был весьма звонким, - пишет Баталов, - Болотников, видимо, заснул, потом пополз в другую сторону, наткнулся на проволоку... Взрывом оторвало у него голову, остался только подбородок".
Моему взводу достался участок, где линия переднего края немцев огибала болото, образуя полукольцо, в котором - в этом полукольце, прямо в болоте пришлось нам работать пять ночей. Нередко мы слышали то слева, то справа от себя, как переговариваются немцы.
На этом задании "наелись" мы грязи по уши. Холодная липучая, она набивалась в рукава и расползалась по телу вплоть до того, что вылезала через воротник. Проникала грязь и в сапоги, но неглубоко, так как сапоги были надеты туго. Дело в том, что мы наматывали на голень вторые портянки - это был солдатский способ просушки портянок, которые и служили пробкой, не пропускающей грязь.
Я упорно проводил ежедневные занятия, причем начинал с разбора прошлого задания. Иногда мы приносили снятые ночью немецкие мины и изучали их. На минирование теперь выходили всем составом: двое, выбрав позицию у края намеченного участка, вели наблюдение за противни ком, двое ставили мины и маскировали их, двое были под носчиками мин. Старший сержант Аверьянов руководил работой на минном поле, сержант Гомзиков обеспечивал по дачу мин, я привязывал минное поле, составлял схему. Солдаты подали мне мысль, что мины нужно устанавливать не в знакомом противнику шахматном порядке, а так, чтоб он не мог разгадать систему расположения мин.
Настроение у солдат было бодрое, появился смех, анекдоты, интерес к газетам. Обо всем расспрашивали. Один все добивался, чтоб я успокоил его насчет жены, как там на Урале она живет. Как ни тяжелы и трудны были майские задания, но той неуверенности, того полного обессиливания, что мы испытали в апреле, не было. Мы стали взрослыми на войне. И так уже повелось, что кто прослужил примерно три-четыре месяца, тот уже держался долго, становился старожилом.
Не менее, чем при минировании, а в физическом от ношении значительно тяжелее, доставалось саперам при постройке огневых точек. Часто взводу, состоящему из 10-12 человек, приказывали поставить на переднем крае за короткую летнюю ночь незаметно для противника ДЗОТ (дерево-земляную огневую точку). Что это значило? В 2-3 километрах от переднего края нужно было заготовить сруб, три наката (три ряда бревен для перекрытия, предохраняющего от ружейно-пулеметного огня, осколков и малых мин), в сумерках все заготовки поднести на плечах к месту постройки, выкопать котлован, поставить сруб и перекрыть его накатами, засыпать землей,• убрать остатки земли, щепки, все, что могло указать противнику на новую огневую точку. К четырем часам утра до рассвета ДЗОТ должен быть готовым. Работа велась под непрерывным обстрелом, а то ещё и под дождем, и выматывала людей дотла.
Во второй половине мая обстановка осложнилась. По всему фронту усилились разведки, артиллерийские атаки - шло перемалывание врага огнем. Началась операция, кото рую маршал К.А.Мерецков - бывший командующий Волховским фронтом - в своих мемуарах вспоминает под названием "Мельница".
Несколько раз поутру, когда мы уходили с передовой, я встречал двух неразлучных друзей - двух младших лейтенантов, так схожих меж собой, что я называл их "близнецами". Мы познакомились. По возрасту они были нашего потока - лет двадцати - двадцати двух. Одетые во все новенькое со скрипом, они несколько кичились своим внешним видом, своей подтянутостью. "Близнецы" мне рассказали, что недавно прибыли из училища, что их прикомандировали к разведроте и они изучают местность, знакомятся с обстановкой.
Где-то недели две я с ними не встречался. Мы несколько ночей минировали на участке узкой нейтральной полосы. Непосредственная близость противника, более плотный, чем в других местах, огонь действовали на нашу пехоту угнетающе. Бойцы здесь были какие-то хмурые и непонятливые. Как мы ни предупреждали, они время от времени обстреливали нас, когда мы выходили в нейтралку. Не мог я добиться толку и от взводных и ротных командиров. Подойдя в очередной раз к этому участку, я не узнал его и подумал, что мы не туда вышли. У блиндажей было чисто, все вокруг посыпано песочком. К входам вели проволочные заборчики-лабиринты с навещенными на них жестянками: чужой не пройдет - сразу все загремит, за сигналит. Что-то прибивавший у входа боец резко выпрямился и по-уставному приветствовал меня. Он был опрятен, чисто выбрит, приятно виднелся свежий подшитый подворотничек. Он вызвал командира взвода. Из блиндажа выскочил один из "близнецов" и радостно пожал мне руку.
- Что здесь происходит? Почему ты здесь? Где Петя (второй "близнец")?
- Петро в соседнем взводе. Вызвал нас комполка и объяснил, что нужно поднять пехоту, вдохнуть жизнь в бойцов, а то они совсем завяли, а тут ещё случаи ухода к немцам были. Вот мы и наводим порядок. Сейчас концерт будем слушать. Заходи.
Что за концерт, подумал я. Через несколько минут немецкая оборона притихла и с ее стороны донеслась усиленная установкой музыка: бравурные марши, вальсы... И так минут пятнадцать. Затем раздалось:
- Внимание! Внимание!
Тут наш комвзвода выскочил из блиндажа, мы за ним.
- Давай! - гаркнул младший лейтенант.
Наша пехота открыла ураганный огонь по немцу, к пулеметам, винтовкам и автоматам присоединились минометы, и даже несколько раз ударила артбатарея. Бешеный этот обстрел длился, пока не замолчала немецкая передача. С той поры немецкая агитация не имела успеха. Просто и здорово было сделано. И мои саперы почувствовали себя в таких условиях уверенней.
В мае выпадали дни, когда в расположении саперного батальона взводные собирались вместе. Главным связующим звеном у нас были песни. С моей легкой руки на мотив "Синего платочка" распевали:
В роте мне весело стало
Средь взводных хороших дружков:
Балакирев Ваня, Вася Баталов,
С ними Володя Круглов.
Это и было у нас, выражаясь нынешним языком, неформальное объединение. Выяснилось, что мы все по тем или иным причинам побывали в Малой Вишере. Вася Баталов и Виктор Титов были там летом 1942-го года, как откомандированные туда из 34-го понтонно-мостового батальона. Под Малой Вишерой стоял одно время штаб фронта, так что все направлявшиеся в части побывали в городе. Вот мы и распевали на мотив модной тогда, казалось нам народной, песни "Ростов-город, Ростов-Дон" (в действительности это песня А.Софронова и С.Каца):
Мы жили в Малой Вишере,
Любили в Малой Вишере,
Ходили в Малой Вишере в кино.
И помним на плацдарме мы,
Как с девушкой встречались мы,
Сигналили в заветное окно.
Работать на переднем крае у нас называлось "трясти костями по нейтралке". Когда расходились на задания, Вася Баталов возвещал:
- Прогремим костями по нейтралке!
Откуда взялось это присловье, неизвестно, но прижилось оно прочно.
В память о тяжелых апрельских ночах написал я песенку под "Синий платочек":
Однажды апрельскою ночью
Я минное поле искал
И под обстрелом
(уже светлело)
Синий платок потерял.
Сердце тоской изнывало,
Товарищ меня утешал...
И вдруг, мне поверьте,
Прибыл конвертик -
Синий платок в нем лежал.
Под штампом "Просмотрен цензурой"
Почерк ее дорогой,
Синий платочек,
Несколько строчек:
"Милый, желанный, родной".
Решили мы наше свободолюбивое общество как-то назвать. Главное, чтоб понепонятнее было. Вначале обсуждали варианты популярного тогда слова "Сабантуй". Но решили, что это слишком общеизвестно. После множества предложений родилось необъяснимое название "Кильдым".
"Кильдым" представлял собой совершенно свободное открытое для всех общество, в котором, однако, выделялись постоянные или действительные члены и временные или примкнувшие к нему. В начальном составе "Кильдыма" постоянными были взводные командиры саперного батальо на, а также полковой инженер Салун и хирург Галеркин.
При приеме в "Кильдым" каждый вступающий должен был выдержать экзамен. Экзаменационные задания всегда были новыми, индивидуальными. Например, лейтенанту Виктору Титову было назначено взять коробок спичек и на каждую спичку наматывать волосок из грешного места и вырывать его. Под гомерический хохот присутствующих "абитуриент" выдернул несколько волосков, после чего был признан достойным стать действительным членом "Кильдыма".
Редкие сборы "Кильдыма" начинались традиционной сценкой "Утро в деревне", в которой каждый был обязан изображать какую-нибудь живность: петуха, корову, свинью и т.п. Несколько минут звучала такая какофония, которую не всякий мог выдержать.
"Кильдымные" встречи играли большую роль в нашей фронтовой жизни: они снимали напряжение, помогали отойти от нервных перегрузок, которые так часто возникали у нас на переднем крае и в нейтралке. Баталов не без основания считает, что «Кильдым» помог нам выжить во время войны и кое-чего добиться после войны. У «кильдымников" вырабатывался определенный скептицизм, даже презрение к трудностям и к самой смерти по формуле:
"...А коль придется в землю лечь,
Так это только раз!"
Естественно, что состав общества изменялся, но "Кильдым" функционировал до последних дней войны, точнее до расформирования дивизии.
ПОЛКОВЫЕ ИНЖЕНЕРЫ
При выходе на задание в полосу обороны полка командир взвода или роты саперного батальона обязательно представлялся командиру или начальнику штаба полка. Но главная увязка в проведении задания была с полковым инженером. По первому впечатлению должность полкового инженера могла показаться заманчивой. Формально он подчинялся лишь командиру полка, а в подчинении имел саперный взвод, непосредственную ответственность за который нес командир этого взвода.
Таким образом, полковой инженер был достаточно самостоятельным и необремененным никакими прямыми командирскими обязанностями. В действительности судьба полкового инженера была что называется собачья. Согласовывать свои действия ему приходилось не столько с командиром полка, сколько с начальником штаба, а то и с кем- то из ПНШ (помощники начальника штаба). Ему ещё прихо дилось молиться на дивизионного инженера, который также давал свои указания.
На саперный взвод могли наложить руку и командир полка, и начштаба. Но главное, что одного взвода для инженерного обеспечения полка явно не хватало. И чтоб использовать взвод как боевую единицу для выполнения задач полка, приходилось постоянно прибегать к помощи дивизионных саперов, что было непросто. Приходивший из саперного батальона взвод выполнял только ту задачу, что ему поставило свое начальство. И заставить кого-ли бо из нас - командиров взводов отдельного саперного батальона - что-то сделать, кроме заданного, было трудно. Вот и вертелся инженер полка, как белка в колесе, и, как правило, был всегда в чем-то виноват. Место полкового инженера не привлекало не только командиров рот нашего батальона, но даже командиров взводов, которых иногда приглашали на повышение в полк. А вот перевод командира взвода из полка в командиры взвода нашего батальона считался удачей. В таких условиях не всем полковым инженерам удавалось сохранять свою независимость и задерживаться на этом посту.
Самым устойчивым оказался инженер 1249-го СП капитан Савелий Абрамович Салун, который прослужил в этой должности с весны 1942 года до конца войны. За две не дели до начала войны он защитил диплом горного инженера-геолога в Московском геологоразведочном институте им. Орджоникидзе. Вместо Дальнего Востока, куда он должен был направиться по распределению, Салун пошел в военкомат.
В институте мы не были знакомы, но общих знакомых вспомнили сразу, как только узнали друг друга. Возрастная разница между нами была всего два года, но я безропотно воспринял Салуна как старшего во всех отношениях, во многом его слушался и многому от него научился. Близко сошлись с ним и другие взводные, и вскоре Салун был принят в "Кильдым", как его постоянный и обязательный член. Салуна отличала исключительная выдержка в самых труднейших ситуациях. Мне приходилось неоднократно бывать с ним на переднем крае, как в обороне, так и в на ступлении. Никакие обстрелы, артналеты не могли заставить его даже пригнуться. Не бежал он, когда вдруг отступала пехота. Никогда не кричал на подчиненных. В саперном взводе полка его почитали как бога. Если в штабе ему давали нелепые или не относящиеся к его обязанностям задания, то он спокойно заявлял, что только по письменному приказу командира полка. И от него отступались. Но главная сила Салуна заключалась в том, что он досконально знал инженерное обеспечение полка и был готов к любым боевым операциям, которые требовали участия полкового инженера.
Неоднократно, закончив задание под утро, я оставлял свой взвод отдыхать до рассвета в расположении саперного взвода полка, а сам забирался в землянку к Салуну, где мы с ним вели беседы. Салун не выговаривал букву "л", и я часто поддразнивал его:
- Сава Савун сказав свое слово.
На что Салун лишь улыбался. Среди наших разговоров касались мы национального вопроса. Сава был из интеллигентной еврейской семьи, отец его был профессор Тимирязевской Академии в Москве (после войны я познакомился с ним), мать также была связана с наукой. В семье не признавали деления по национальному признаку. Саву глубоко обижало, когда говорили, что евреи плохие воины.
- А Доватор? А Драгунский? - спрашивал Сава.
Истины ради замечу, что в наш батальон попал однажды молодой боец-еврей. Вот он как раз принадлежал к тому типу людей, которые не любили воевать и которых можно было встретить и среди других национальностей. Комбат Исаев рассказывал, что этот боец предлагал ему свои сбережения на книжке - 5000 рублей (по дореформенному курсу, то есть 500 руб.) - как помощь в домашних делах (комбат женился), намекал, что может быть хорошим ординарцем. Денег, конечно, комбат не взял и ординарца не сменил. Но бойца сумел из батальона отправить.
В небольшом коллективе саперного батальона, где преобладали уральцы и сибиряки, вопрос о национальности не возникал. В дивизии было немало татар, башкир, казахов, узбеков. Некоторые из них не владели русским языком, и с ними проводили занятия. Главными учителями были политработники. Проявлений национальной розни и в помине не было... "Безнадежно глупыми были их (гитлеровских политиков) расчеты на раскол и сталкивания между народами Советского Союза. Дружба народов нашей страны выдержала все трудности и испытания войны" (И.Сталин). Конечно, в гитлеровской армии были формирования из перебежчиков и предателей разных национальностей. Некоторых из них в национальных костюмах видел я при капитуляции курляндской группировки немцев в мае 1945 года. В издававшемся при немцах журнале видел я снимок сотни донских казаков с пиками - явная показуха. Ни власовская РОА, ни украинские националисты, ни прибалтийские эсэсовцы ничего, кроме презрения, у нас не вызывали.
Не миновали нас при наших встречах и простые житейские происшествия. Однажды мы уединились с Салуном в его землянке. Сидели молча, каждый со своими мыслями. Рассвет только наступал: тонкая синева проявилась в маленьком окошечке. Вдруг послышался топот бегущего человека, дверь в землянку резко распахнулась, и в нее влетел, именно влетел, старшина. Старшина саперного взвода был не из тех, кто мог так нервно заскочить в землянку по пустяку. Он был пожилой, степенный, угрюмый и молчаливый. Сейчас он тяжело дышал, как запаленная лошадь, раскрывал и закрывал рот, стараясь унять волнение.
- Товарищ капитан! - сдерживая голос, выкрикнул старшина. Он запнулся, взглянув на меня, но вновь обратился к своему капитану и ликующе докончил: - Стоит!
Ничего не понимая, я взглянул на невозмутимо сидевшего Салуна. Тот ещё мгновение был спокоен, но вдруг засмеялся, нет, он захохотал, негромко, но так откровенно, так естественно, так безудержно, что я был поражен. Никогда ни до, ни после этого случая я не видел, чтоб Салун радовался так открыто от всей души. Наконец, дошло и до меня, и я, хотя не так бурно, но с удовольствием разделил веселье моих собеседников. Старшина успокоился и устало присел на корточки. Он улыбался, глядя на нас, и никак не мог принять свой обычный суровый вид. Я вспомнил рассказ Салуна о том, как старшина был ранен в пах. В госпитале он был несколько месяцев, все зажило, но мужская способность не восстанавливалась. Врач успокаивал его, что все ещё будет. А пока что его разыскала и приехала в госпиталь к нему раненному жена, да еще добилась для него отпуска на несколько дней, чтоб дома побыл. Старшина не решился признаться ей в своей беде, а она поняла, что где-то на фронте или в госпитале у него есть зазноба. Так и расстались они настороженно, недоверчиво. И вот старшина почувствовал в себе исцеление. Этому событию мы порадовались от души и даже отметили его несколькими глотками водки из традиционной алюминиевой кружки.
Салун неоднократно предостерегал меня от излишней откровенности и прямоты в разговоре с окружающими. Когда я рассказал ему о своем происшествии в "Точке смерти", то есть о выходе на немецкую проволоку, он живо спросил:
- Ты об этом кому-нибудь рассказывал? Если б узнал какой-нибудь расторопный политработник, могли бы затаскать тебя по допросам, а то и упекли бы в штрафбат.
Дружили мы с Савой Салуном еще долго после войны. Но жизнь нас разделила, и я узнал о его смерти в 1980 году лишь спустя пять лет.
В соседнем слева 1247-ом СП полковым инженером был капитан Комаров. Его хорошо знал лейтенант Баталов, который служил до ранения в 1942 году командиром саперного взвода полка в прямом подчинении Комарову. В то время после изматывающих боев на плацдарме в полку осталось пять саперов, включая Комарова. Все пять ходили на минирование: впереди полковой инженер - капитан Комаров, затем три сапера, и замыкал группу командир взвода лейтенант Баталов. Так они и воевали: малым числом да уменьем.
Одним из мест деятельности полковых саперов был бугор, на котором ранее располагалась деревня Дымно (на левом берегу Волхова выше по течению от высоты Званка, отделенная от последней сухим логом). От деревни ничего не осталось, кроме полчища крыс, которые явились настоящим бедствием для наших солдат: они прогрызали вещмешки и уничтожали скудный хлебный паек, портили все, что поддавалось крысиным зубам. Боролись с крысами так: в землянках печки топили толовыми шашками, дающими черную густую копоть, расползавшуюся по полу. От этого ядови того дыма крысы выбегали наружу, и их расстреливали из карабинов. Второй живучей бедой были вши: они размножа лись так обильно, что от них белье очистить было невоз можно, и его при смене просто сжигали.
Приходилось неоднократно встречаться с Комаровым и мне. Помню я, что был он лет сорока, небольшого роста, чернявый, верткий, темпераментный. Страшно любил рассказывать, и это у него получалось. Рассказывая о женщинах, а это был "коронный номер", весь загорался:
- Такая она страстная, что лежать не может, стоит дугой на плечах и на носках, как струна натянутая.
Баталова он приобщил к потреблению "жми-дави", от чего тот поначалу долго плевался, отказывался пить, и над ним посмеивались и солдаты, и Комаров.
Работать с Комаровым было легко, но всегда надо было быть начеку: старался он добавить что-то от себя, да так по-дружески, что не сразу поймешь, куда он кло нит.
Полкового инженера третьего в дивизии 1251-го СП я не помню по фамилии - был он недолго - но помню, что был он деловит и трудолюбив, как муравей. В небольшом домике, где он только ночевал, да и то далеко не всегда, было уютно, спокойно. При одной из встреч я посвятил ему экспромт:
Избушка там на курьих ножках,
В ней инженер полка живет.
Там на полу сороконожка,
На потолке сверчок поет.
Нигде больше в войну не слыхал я мирного звучания сверчка. Не держались в 1251-ом СП полковые инженеры. Появился там капитан из летного состава. Попал он в полк, в саперы, из-за какой-то провинности, о чем рассказывать не хотел. Сильно тосковал по небу, часто мотая головой с надрывом говорил:
- Лучше б я в какую-нибудь фашистскую колонну врезался своей машиной, чем гнить в этом болоте. - Строил несбыточные планы: - Ты ещё молодой, незаскорузлый, говорил он мне. - Ты рассчитай заряд - вес, а я выберу подходящее дерево, чтоб его согнуть можно было. Согнем, прижмем - натянем канатом, а к верхушке заряд пристроим. Потом, раз! Перережем канат, березка распрямится и бросит заряд прямо на Званку. Там, как ахнет! И не будет у немцев этой занудной точки.
Летчика сменил чрезвычайно хлопотливый вечно в бегах капитан-сапер. Он весь был поглощен только своей службой, и ничто его более не интересовало. Заботы о своем быте он полностью доверил своему ординарцу. Ординарец этот был очень ловким и хитрым пройдохой. Жил он у капитана, как у бога за пазухой. Он был из заключенных, добровольно пошедших на фронт. Сам он делал только то, что ему было по душе. Остальное он вымогал. Пишу своему капитану он приносил от повара, готовившего командиру полка. Девушки, что были на КП полка, "добровольно" убирали домик полкового инженера, стирали белье и мыли посуду. Капитан, конечно, ничего этого не знал. Ординарец совершал даже "героические" поступки. Однажды я сам видел, как он на утлом челне выплывал почти на середину Волхова и удил рыбу на виду у немецкого наблю дательного пункта в Званке. Однако никто не стрелял. И он хвастал, что часто кормит своего капитана свежей рыбкой. В отсутствии капитана он хлебосольно принимал нас, угощал, приглашал отдохнуть. Чем кончили сослуживцы - капитан и ординарец - я так и не узнал. Только вскорости их не стало.
Полковые инженеры остались в истории войны малозаметными, как необходимая, но непрестижная прислуга. Заслуживают они большего.
https://proza.ru/2022/07/26/14