Где дикий зверь не проползет, Где танка не возьмут моторы
И где пехота не пройдет,
Пройдут отважные саперы.
(Строевая песня)
Отдельный саперный батальон
Когда прибыли в расположение части, капитан завел меня в домик, где размещались взводные командиры. На месте никого не было. Я оставил свои пожитки и пошел по указанному замполитом направлению к командиру батальона.
В просторной комнате рубленного дома сидели двое: командир батальона — майор Николай Михайлович Исаев и дивизионный инженер — подполковник Ефрем Иванович Русанов. Оба они, как я узнал чуть позже, только на днях получили повышение в званиях.
Попросив разрешения у подполковника, я представился, как положено, командиру батальона:
— Прибыл для дальнейшего прохождения службы.
— Значит, из Черниговского училища? — переспросил комбат.
— Да, — подтвердил я, — специализировался в минноподрывной роте.
При моих словах командиры переглянулись и улыбнулись. Я не понял, чем вызвал такую реакцию. Как оказалось, я назвал ту самую специальность, при которой сапёр ошибается только один раз — и рекомендоваться ею было не принято.
Майор поинтересовался жизнью училища. Оказалось, что он окончил это училище как раз накануне войны. Он был моим одногодком — 1920 года рождения — но выглядел гораздо старше. Волжанин, он был несколько грузноват, ростом средний. Лицо полное, слегка овальное, волосы светло-русые, глаза светло-карие, нарочито строгие. Чувствовалась в нём сила, основательность и грубость натуры.
Дивизионный инженер резко отличался от комбата. Ему было лет сорок. Его отличала живая, правильная речь, не лишенная остроумия, мягкие, сдержанные жесты. Он был худощав, с заострёнными чертами лица, с заметно оттопыренными ушами. Серые глаза его смотрели внимательно и доброжелательно. Он был рыж и веснушчат. Мне казалось, что он схож с умудрённым жизнью матерым лисом. Инженер-архитектор из Харькова, Русанов представлял собой типичного интеллигента — хорошо воспитанного, выдержанного человека.
Подполковник расспросил меня о моём институтском образовании, о службе в Забайкалье. Особое внимание он уделил моему знанию топографии, умению пользоваться картой, составлять кроки и абрисы.
Я был определён во 2-ю роту командиром 2-го взвода.
После визита к комбату я отправился во вторую роту, где представился её командиру — капитану Захарову.
Захаров — блондин неопределённых лет, но ещё достаточно молодой (лет тридцать) — отличался хитростью и ловкостью, умением налаживать гладкие взаимоотношения как с начальством, так и с подчинёнными. Светло-серые глаза его бегали, он постоянно улыбался, выворачивая наружу всегда влажную нижнюю губу. Держался он щеголем, ревностно следил за своей одеждой и особенно за сапогами. Взводные за глаза называли его просто Пашей.
Паша больше всего заинтересовался моим внешним видом и посетовал, что у меня нет личного оружия.
Офицеры штаба и структура батальона
Боевые задания командиры взводов зачастую получали непосредственно от начальника штаба — или, как его официально именовали, адъютанта старшего батальона — капитана Петра Петровича Пясковского.
Фигурой капитан Пясковский был, что называется, поджарым, даже тощим. Руки тонкие, с длинными «пианинными» пальцами. На худощавом лице его выделялся длинный нос. Возрастом он был ровня взводным — где-то 21–22 года. Нравом был весёлый, насмешливый. Любил тонкие анекдоты, каламбуры. Часто разыгрывал подполковника Русанова, зная, что тот был очень брезглив.
Когда бывали у нас общеофицерские обеды, Пясковский вдруг начинал притворно возмущаться:
— Что это за макароны? Какие-то глазки, хвостики — прямо черви, да ещё свернутые в колечки! А подливка? Ну и мерзость, просто насморкали…
Русанов багровел и не выдерживал:
— Капитан Пясковский, прекратите эту болтовню! Где вы находитесь?! Что себе позволяете?!
Пясковский делал недоуменные глаза, пожимал плечами. На следующий раз всё повторялось.
— Вкусно, очень вкусно, — нарочито громко говорил он, делая вид, что не замечает Русанова, — но цвет — что за цвет? Что-то вроде детского поноса…
Пясковский часто болел, но службу нес «справно». Штабной работник он был прирождённый. Бумаг не боялся и легко избавлялся от них. Всё успевал, имея лишь одного постоянного помощника — писаря, старшину Румянцева.
Пясковский с охотой объяснил мне структуру батальона. По штату военного времени батальон имел 90 человек, в том числе 16 офицеров: командир батальона, заместитель командира, адъютант старший, замполит, парторг, помощник командира батальона, начальник химической службы (начхим), начальник финансовой службы (начфин), медфельдшер, два командира роты и пять командиров взводов.
В батальоне было две роты — трёхвзводного и двухвзводного составов — и хозвзвод. Каждая рота имела старшину. В каждом взводе был помощник командира взвода, 2–3 младших командира (на правах командиров отделений) и несколько бойцов. В целом взвод имел 10–12 человек, из которых на задание ходили 7–9. На задание не ходили по неписаному закону ординарцы (связные), а также некоторые умельцы, прикреплённые к хозвзводу, где были: сапожник, банщик-прачка, повара, портной, конюхи-ездовые и другие службы.
Основным звеном офицерского состава были командиры взводов — подавляющее большинство боевых задач решалось именно взводом. Были операции, выполняемые ротой и батальоном, были задания, выполняемые отделением, небольшими группами в 2–3 сапёра и даже индивидуально — отдельными бойцами или младшими командирами. Но большинство заданий выполнял взвод.
Взводные были не только главными исполнителями операций батальона среди командного состава, но и застрельщиками всего нового. Ими были найдены новые способы минирования, снятия вражеских заграждений, наведения мелких мостов, беспереправочного промера рек, проводки танков в болотах, применения камнемётов, подрыва танков на открытой местности. И, конечно, великая заслуга лейтенантов — они держали порядок в своих взводах в любых условиях, были бойцами, командирами и друзьями.
Важную роль командиров взводов хорошо понимали большинство вышестоящих командиров, и они обычно заботливо относились к нам. Несмотря на загрузку портного и сапожника, которые выполняли работу не только для нужд батальона, но и для штаба дивизии и нередко для «милых женщин», взводным без промедления были пошиты шинели — каждая из двух коротких английских — и сапоги. Стирка белья, баня — всё это делалось иногда даже для одного прибывшего с задания лейтенанта. Взводный мог построить силами своих бойцов отдельную удобную землянку, выбрать себе связного по душе, питаться по желанию вместе с бойцами или отдельно. Были случаи, когда свободному от задания лейтенанту комбат отдавал свой «выезд» — лошадь — для личной поездки. Даже старшины, которые нередко подчеркивали свою независимость от командира взвода (так как непосредственно подчинялись командиру роты), обычно были внимательны к лейтенантам и выполняли их поручения как для обеспечения взвода, так и для нужд самого офицера.
Мои товарищи — командиры взводов
Самыми близкими мне — дорогими товарищами — стали командиры взводов: лейтенанты Владимир Круглов, Иван Балакирев и Василий Баталов.
Главным среди нас — взводных — считался Володя Круглов. Внешне это ничем не проявлялось. Он вёл себя как все, и все относились к нему как к другим лейтенантам. Но при близком знакомстве появлялось то неуловимое, что выделяло его среди нас. Он был более сдержанным, чем остальные, более рассудительным. Нередко удерживал того или иного из нас от излишних выходок.
Как-то, когда я нарочито громко произносил тираду о «ваньках-взводных», на которых не обращают внимания, чтобы услышали «отцы-командиры», Володя твердо остановил меня:
— Это уже слишком. Сколько можно…
Внешностью он был ничем не примечательным — выделял его, пожалуй, небольшой аккуратный нос и редкая обаятельная улыбка.
Круглов был единственным награждённым среди нас: он носил медаль «За отвагу», полученную за бои 1942 года.
Первый взвод — инженерная разведка
Иван Балакирев командовал первым взводом — взводом инженерной разведки. Это был особый взвод по сравнению с другими. В нём были собраны молодые ребята, в большинстве своём со средним образованием, уже побывавшие в боях, отличающиеся наблюдательностью и самостоятельностью. Взвод не занимался наравне с другими взводами минным делом, строительством, дорогами и прочими обычными сапёрными работами. Взвод вёл непрерывное, скрупулёзное изучение немецкой обороны.
Затаившись, как снайпер, сапёр-разведчик часами наблюдал передний край немецких позиций, наносил на схему огневые точки, окопы, заграждения, артиллерийские и миномётные позиции, пулемётные гнёзда, канавы, водотоки, подходные тропки и прочую ситуацию. Запоминал и записывал действия противника: уходы и приходы, усиление движения, изменения в интенсивности огня, работы в полосе обороны — в общем, буквально всё, что там происходило. Иногда приходилось, наметив место наблюдения, выползать туда ночью, к самому переднему краю, так что ясно были слышны голоса, и почти не шевелясь вести наблюдение весь световой день.
Благодаря действиям 1-го взвода в штабе батальона и, соответственно, в штабе дивизии имелись надёжные сведения о состоянии переднего края обороны противника.
Иван Балакирев как нельзя лучше подходил к своей должности. И обликом, и нравом был он истинный русский Ваня. Среднего роста, плотный, румянец во всю щеку, чуть вздернутый нос, брови, о которых говорят — соболиные, ясные, светло-карие, весёлые глаза. Всегда он был в движении, энергичный, с выразительной речью. Часто кипятился. Но в трудную минуту был находчив, действовал уверенно.
Вася Баталов — ветеран
Больше всех прослужил в батальоне Вася Баталов. В сапёрные войска попал он ещё в октябре 1941 года после трёхмесячного обучения в Борисовском военно-инженерном училище, тогда располагавшемся в Архангельске. В составе фронтового сапёрного батальона строил мосты и дороги, держал ледовую переправу через Волхов.
Весной 1942 года наводил понтонный мост близ деревни Шевелево, по которому выходили остатки 2-й Ударной армии, прорвавшейся из окружения у Мясного Бора. В мае того же года получил направление в 377-ю СД, где служил недолго командиром сапёрного взвода 1247-го СП. Недолго — потому что в начале лета подорвался в болоте под Чудово на противопехотной мине. Получил ранение ноги и контузию в голову, которая напомнила о себе сорок лет спустя дикими головными болями и ухудшением зрения. Наверное, сказалось и само «лечение».
Из-за полного бездорожья Василия, как не нуждающегося в сложной операции, оставили в санроте полка, даже не отправив в медсанбат (в тылу дивизии). Тяжело раненных выносили на руках до восьми километров. На такое же расстояние таскали патроны и снаряды от берега Волхова до переднего края. Всё лечение в санроте заключалось в лежании на земляных нарах, постланных лапником (хвойными ветками) и накрытых плащпалаткой. Только где-то в августе 1942 года вернулся Василий Баталов с палочкой-костылём из санроты на должность того же командира взвода — но уже в отдельный сапёрный батальон.
Среди нас — лейтенантов — Вася был самым «основательным»: пошире всех в кости, с несколько тяжеловатой нижней челюстью, наиболее спокойный и неизменно в хорошем настроении. Любил шутки, простые анекдоты, всякие побасёнки. Знал множество частушек и присказок, которыми щедро делился с окружающими. Заведёт что-нибудь вроде:
— Раскудря-кудря-кудрявый,
А поди ты в пим дырявый…
А то и похлеще выдаст «вологодчкие» частухи:
— Не хотите ли, робяты,
Песню спеть из матюков…
И выдавал такое, что я и в Одессе не слышал.
Не терпел Василий несправедливости: если был уверен, что прав — не шумел, но и не уступал, добивался правды, упорно, до конца. В трудную минуту любил энергично тряхнуть головой и воскликнуть:
— Прорвёмся!
Другие взводные
Познакомился я ещё с одним командиром взвода — лейтенантом Алексеевым — тихим, застенчивым, очень похожим на стеснительную девушку. Кто-то даже предлагал раздеть его для проверки.
И лишь понаслышке, а точнее — со слов Баталова, я знаю о лейтенанте Болотникове. Он был родом откуда-то из Сибири. Жил очень просто: спал и питался вместе с солдатами. От офицерского круга держался отчуждённо.
Наша офицерская семья
Своим положением, своей призрачной независимостью взводные иногда бравировали. Модным было выражение:
— Дальше фронта не пошлют,
Меньше взвода не дадут,
Носом в землю не воткнут.
В целом офицерская семья батальона была сплочённой. Благоприятному климату в офицерском коллективе способствовала определённая культура сапёрных командиров, имевших не менее чем среднее образование, а на командных должностях все были со специальным военно-инженерным образованием.
Я охарактеризовал только часть офицеров — тех, с которыми встретился в первое время пребывания в батальоне. Об остальных командирах и бойцах речь будет вперёд.
40 ночей в нейтралке
Апрель 1943 года - это месяц затишья на Волховском фронте.
К.А.Мерецков
В расположении батальона я провел лишь несколько часов — и в ту же ночь отправился к своему взводу, чтобы на следующий день приступить к боевому заданию.
На первый взгляд задание выглядело буднично, просто и даже смахивало на учебное: уточнение границ минных полей. Нужно было в нейтральной зоне — то есть в полосе «ничейной» земли между нашими и немецкими позициями — установить положение минных заграждений и привязать их к постоянным ориентирам, имеющимся на местности и обозначенным на топографической карте (планшете). Данные по каждому минному полю фиксировались на специальном формуляре — анкете с напечатанными на двух сложенных стандартных листах вопросами. В формуляре описывалось местоположение минного поля, его размеры, тип мин, система установки, техническое состояние, вид маскировки, наличие проходов и другие сведения, которых я сейчас и не перечислю. В формуляре помещалась также схема привязки минного поля в определённом масштабе и с ориентацией по сторонам света (линии север-юг). Для этого нас даже снабдили цветными карандашами. Формуляр составлялся в двух экземплярах. К нему требовалась ещё выкопировка квадрата из топокарты — с увеличением масштаба и в цветах, что отнимало уйму времени. Кроме привязки приходилось упорядочивать минные поля: переставлять мины, где это было нужно и возможно, маскировать их, вести дополнительное минирование.
Задание это было чрезвычайно сложным и столь же опасным. Минные поля, как нашими, так и немецкими саперами, устанавливались многократно — в зависимости от положения переднего края, которое постоянно изменялось в ходе жестоких боёв за каждую пядь земли в течение всего 1942 года. Сведений же о расположении мин — не только немецких, но и своих — мы не имели. Людей, которые устанавливали эти мины, найти было нельзя — да их и не осталось. Формуляры на заграждения, сделанные в боях с переменным успехом, никто не составлял и не мог составить. Порой и никаких минных полей, где мины установлены в каком-то порядке, не было — а были просто разбросанные в спешке группы мин и отдельные мины. Иногда мины обнаруживались в 4–5 метрах от своих окопов. Всё это было так далеко от того, чему нас обучали в инженерном училище.
Работы велись, естественно, только ночью — так как днём ничто живое в полосе непосредственного постоянного сражения, где всё просматривалось и простреливалось всеми видами оружия, уцелеть не могло.
За достоверность сведений о минных полях командир саперного взвода отвечал не только своим добрым именем, но и головой. К тому же мы были заинтересованы в упорядочении заграждений — ведь нам самим приходилось делать проходы в минных полях, закрывать их, устанавливать новые мины и вести прочие операции. С удовлетворением, пожалуй, с гордостью, отмечу: случаев недостоверных привязок минных полей в батальоне не было. Иногда приходилось повторно, а то и в третий раз ползать на тот же участок — но задание обязательно выполнялось. Но какой ценой! Каждую ночь кто-то был ранен или убит.
Впрочем, всё по порядку.
Связной привёл меня к землянке, где помещался взвод — уже в темноте. Я чиркнул спичкой (спички — этот фронтовой дефицит — я всегда носил с собой, хотя и не курил), и в её неверном свете рассмотрел длинные сплошные нары и проход вдоль них. Это и было всё жильё солдатское. На нарах крепко спали восемь человек. При моём появлении никто не шелохнулся. Воздух в землянке был спёртым, крепко попахивало мужским потом. Кое-кто похрапывал. Я углядел у входа, на краю нар, небольшое пространство и примостился на нём. Уснуть я не мог. Ружейно-пулемётный огонь сюда не достигал — до переднего края было около 4 км. Но всё время то ближе, то дальше рвались снаряды и тяжёлые мины. Легкое перекрытие землянки — в один накат — всё время вздрагивало, с потолка что-то сыпалось. Бойцы мои (уже мои) спали сном праведников.
Поутру, когда сквозь маленькое мутное окошко в стене, что у прохода, проник слабый свет, первым поднялся помкомвзвода — старший сержант Аверьянов (фамилию помню неточно). Он сразу оценил обстановку и, поздоровавшись, отвёл меня в землянку для взводного командира, где находился оставшийся по наследству от прежнего командира связной — сержант Петр Николаевич Разборщиков.
Разборщиков — уже пожилой, без малого годившийся мне в отцы, невысокого роста, кругленький, даже с небольшим брюшком — повинился, что не узнал вовремя о моём приходе, и принялся за сервировку завтрака. Держался он спокойно, вежливо. Между нами сразу установилось доброе взаимопонимание. Разборщиков был давний член партии, причём активный. Ненавязчиво он постепенно посвящал меня в образ жизни взвода, роты и батальона в целом, чем немало помог мне быстро обжиться в новой среде.
После завтрака я официально принял взвод. Старший сержант построил всех девять человек, и я познакомился с каждым в отдельности. В большинстве это были пожилые люди. Сказывалось упорное стремление кадровиков, комплектующих войска, направлять в саперные части изрядно потрепанных жизнью людей. Кому-то в штабах представлялось, что саперы — это мирные труженики, спокойно строящие дороги и копающие землю. Конечно, были специальные дорожные, мостовые и строительные части, которые работали в фронтовых тылах. Кстати, они несли тяжёлую изнурительную нагрузку и нередко попадали под бомбежку. Но в стрелковых дивизиях и полках нужны были сильные, ловкие и сметливые саперы, участвующие в самых ответственных задачах: разведочных операциях, в преодолении и установке заграждений, в проводке пехоты и танков по бездорожью, в переправах через реки и болота, в подрывах вражеских укреплений и, конечно, в тяжёлых строительных работах под огнём противника. Приходилось саперам заменять выбитую пехоту. Задач саперных не счесть — они не вкладывались ни в какие рамки.
Старшее поколение в саперах — это был наш профессиональный бич. Иногда приходилось посылать на задание «деда» со слезами — так как оно явно было ему не по плечу. Но другого не было дано. Жалость была также опасна, как и насилие. Не только саперы, но и большинство воевавших, делали всё свыше своих сил.
Из того первого состава моего взвода я запомнил, кроме Аверьянова и Разборщикова, ещё сержанта Гомзикова, ефрейтора Семичева, бойца Потапова. Остальных не называю — так как среди долго служивших во взводе были пришедшие в часть несколько позже, и я их сегодня разделить по срокам службы не могу. Знаю только, что к концу войны из этого первого для меня состава взвода не осталось никого.
Единодушно каждый в отдельности и все вместе бойцы и младшие командиры взвода заявили, что с минным делом они не знакомы. Если к этому добавить, что и я не знал минных полей в боевой обстановке, то можно понять мое состояние — близкое к отчаянию. Но апеллировать было не к кому.
Я приказал навести во взводе порядок: проверить и вычистить оружие и инструмент, убрать в землянке, укрепить её, настелить на нары свежей хвои, сделать второй накат, каждому привести себя в «божеский вид».
Сам я занялся тщательным изучением планшета, на котором начштаба нанёс положение переднего края, и наметил, где начнём проверку — точнее, поиск минных заграждений. Ситуацию нужно было выучить на память: смотреть на карту в нейтральной зоне будет некогда — а то и невозможно.
После обеда проверили со старшим сержантом выполнение приказа, сделали замечания.
Разборщикову я дал задание собрать все мины (незаряженные), что есть в расположении, сходить в батальон и привезти с помощью старшины ещё разных противопехотных и противотанковых мин — не менее 30 штук. Аккуратно складировать их в укромном месте.
Под вечер выступили в стрелковый батальон. Направляющим шёл Аверьянов. В дороге пришлось перекуривать. Минут через 40 пришли на КП. Я представился комбату и начштаба. Отсюда позвонили в роту, в полосе обороны которой намечалось начало работ.
Саперов разместили в траншее вместе с дежурившими стрелками, а мы с комроты обошли все огневые точки, предупредив везде, что впереди будут работать «кроты» — то есть саперы.
Здесь всё двигалось быстро, пригнувшись. Ложились, когда рядом рвались мины, а то и снаряды. Треск автоматов и пулемётов, свист пуль были столь сильны, что трудно было разговаривать. Обменивались знаками.
Совсем стемнело, и мы с Аверьяновым поползли в нейтралку, взяв с собой двух бойцов, ползших следом. Остальные остались в траншее и должны были напоминать пехоте — чтоб не обстреляла своих.
Двигались мы под пулемётным и осколочным ливнем на животе, прикрываясь лишь собственной спиной. Сначала трудно было оторвать голову от земли — но вскоре я приспособился. Дергал Аверьянова за ногу, чтоб он остановился, и, чуть приподняв и повернув голову, ждал, когда немец подвесит «фонарь» — осветительную ракету. В её мертвенно-белом свете осматривал несколько метров. Вот и мины. Обнаружить их оказалось легче, чем думалось. Снег уже растаял, а трава ещё не поднялась. Набросанные без приямков и маскировки круглые противотанковые мины четко были видны. Это были старые мины в картонном корпусе с пластмассовым взрывателем. Они совершенно раскисли и были очень опасны — так как их толовая начинка не боится воды, а размокнувшая сохраняет свои свойства; взрыватель с перержавевшей чекой (предохранитель взрывного устройства) мог легко сработать и без танка — от лёгкого нажима. Кое-где виднелись маленькие противопехотные мины ПМД-6 — небольшие деревянные коробочки. Я жестом отправил находившихся сзади бойцов в траншею, а сам начал составлять схему на подготовленном листе, что был у меня в планшетке. Так мы и приспособились. Аверьянов полз между минами и находил границы поля, а я замерял по компасу направление на него и примерно наносил на схему, записывая азимут. К четырём часам утра мы облазили намеченный участок и в конце его попали в небольшую ложбинку, где можно было приподняться и даже сидеть на корточках. Это помогло мне надёжно заполнить схему.
— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, — сдавленно прошептал Аверьянов. — Вы на мине.
Я глянул под ноги и увидел: стою обеими ногами по краям противотанковой картонной мины, а между носками сапог торчит не сразу заметная головка взрывателя.
«Как же встать?» — молнией мелькнуло в голове. Я ведь сидел на корточках. Любой перекос — и прощай молодость! Я резко откинулся на каблуки, которые были на земле, оперся на руки, развел носки и встал во весь рост. Быстро отошёл в сторону — и тут же пришлось падать. Миномётный огонь накрыл нас. Мы лежали, вжавшись изо всех сил в дно ложбинки. Вдруг рядом раздался оглушительный, все перекрывший взрыв. Рассеялся дым, осела земля — и мы увидели воронку в том месте, где находилась моя злополучная мина. Видимо, осколок попал на взрыватель. В дальнейшем я такие случаи взрыва мин от обстрела наблюдал ещё несколько раз.
На рассвете взвод отдыхал, а я кропал формуляр в двух экземплярах. Валил сон — но отчитаться обязан я был сегодня. Спал до обеда три часа.
В обед ротный старшина Бельтиков привез мины. Я поделился с ним, что хочу наладить во взводе обучение минному делу. Бельтиков испытующе поглядел на меня и сочуственно сказал:
— Хорошо вы придумали, товарищ лейтенант, только во взводе у вас все опытные минёры: Потапова как специалиста-минёра прислали нам из фронтового батальона, Аверьянов и Гомзиков неоднократно делали проходы, и все остальные бойцы тоже «сажали картошку» (картошкой называли мины при телефонном разговоре).
— Спасибо за информацию, товарищ старшина.
Я был потрясён. Ведь они так искренне уверяли, что ничего о минах не знают. Но я промолчал.
С 3 до 5 часов я провёл занятие по устройству мин — причём каждый должен был основательно повозиться с миной, чтобы досконально знать её конструкцию.
Следующая ночь прошла так же, как и предыдущая. Из соседних взводов пришли сообщения о подорвавшихся и раненных под обстрелом. После обеда я вновь провёл занятия: сначала опросил каждого о выученных накануне минах. Все отвечали чётко, правильно. Видно, бойцы чувствовали моё настроение — а настроен я был жёстко. Если б кто-то заюлил, я мог бы и сорваться. Затем я разбил взвод на два отделения, во главе которых стали Аверьянов и Гомзиков. Развел отделения на невидимые друг другу участки и приказал поставить мины в указанном порядке, замаскировать их. Через полчаса обменял отделения местами и дал задание — разыскать мины и снять их.
Такие занятия я проводил ежедневно — несмотря ни на что. И никто теперь не смел сказать, что он не знает мин.
При этом режиме мне доставалось больше всех — из-за проклятых формуляров, которые приходилось оформлять и представлять в штаб без задержки. Формуляры мучили нас — взводных — как зубная боль. Самое сложное было найти ориентир. В лесной болотистой местности даже в мирное время найти топографический знак, видимый из нужной точки, было не так просто. Что же теперь? Всё было разрушено. Кое-где сохранились пересекающиеся просеки, колодцы — можно было использовать устья ручьев, столбы на Большой Московской дороге (у Спасской Полисти). Однажды мне удалось найти репер — землемерный столб.
Меня спасало знание глазомерной съёмки, которую я освоил на геологических практиках в институте. Привязывался я к ДЗОТам, резким изгибам траншей, концам проволочных стенок, отдельным характерным пням. Ставил промежуточные временные вехи для передачи привязки с минного поля на выбранный ориентир. Больше всего я применял метод засечек — так что положение поля определялось на схеме без измерений расстояний на местности. Пытаться измерить границы минного поля шагами или тросшнуром было равносильно самоубийству: либо тебя поразит вражеский (а иногда и свой) огонь, либо подорвёшься на мине, либо ещё хуже — захватит немецкая разведка. А я так и ползал без оружия — правда, в карманах шинели лежали гранаты. Временные ориентиры я, в свою очередь, привязывал к постоянному топографическому объекту, который находился уже на своей территории. Все построения наносил в карандаше на топопланшет ещё здесь, на участке стрелковой роты. Одновременно знакомил с обстановкой в нейтралке командира стрелковой роты. Ко всей премудрости нашего задания взводные доходили своими мозгами. В лучшем случае обменивались опытом при редких встречах.
Время от времени нас вызывали в штаб — большей частью по поводу не так составленных формуляров. Здесь я встречался с «друзьями по несчастью» — другими взводными, узнавал горькие новости: еженощно кто-то выбывал из строя. Больше всего было подрывов на плохо заметных, залепленных грязью противопехотных минах — а это означало, что у сапера отрывало ногу или руку.
Были курьезы. Вася Баталов с глубокой досадой рассказал мне, что у него «увели» часы:
— Понимаешь, карманные золотые часы с двумя крышками. Я их оставил на стене перед глазами, чтобы, как проснулся, увидел: сколько ещё можно спать (просыпался часто, боялся проспать и опоздать с выходом на задание). Проснулся, глянул — а часы исчезли.
Видимо, и в этих условиях кто-то надеялся уцелеть и взял на память «сувенир».
Теперь я определился в работе. На задание брал всех, а на минное поле выходили четверо: я, Аверьянов и очередные два бойца. Минёра Потапова я берёг — зная, что у меня впереди самый трудный заболоченный участок.
Прошло десять дней — уже шёл апрель. Потерь у меня не было. В батальоне говорили: «Везёт новенькому». И всё же в каждый выход что-то случалось. Как-то на подходе к передовой я с ходу так резко споткнулся о выпиравший камень, что упал как подрубленный и лишился на мгновение сознания. Подбежали бойцы — но я встал сам.
— Плохая примета, товарищ лейтенант, — сказал кто-то из бойцов.
— К чёрту, — буркнул я.
В действительности я расстроился до отчаяния. В приметы я верил с детства. Была у меня неродная тётя — маминой подруги. Эта тётя Вера гадала на картах и не без успеха. Была она страшно суеверной. От неё перенял я суеверие и гадание на картах.
Ночь прошла благополучно — и я перестал верить в приметы. Теперь, когда чёрный кот дорогу перебежит, я внутренне съеживаюсь — но смело иду дальше.
Однажды мы с Аверьяновым остались в нейтралке вдвоем, заканчивая привязку очередного минного поля, и обнаружили листовки. Рассыпаны они были довольно густо — а взять их в таком месте охотников не нашлось. Одну я сунул себе в планшетку — и позже мы прочитали её. Составлена она была умело. В ней говорилось, что немцы воюют не против русского народа, а против коммунистов, угнетающих людей; что Ленин призывал к братанию русских и немецких солдат, и приводилась цитата: «Ясно, что братание есть путь к миру». В конце был призыв к бойцам и командирам переходить на сторону немцев — и приписка, что листовка служит пропуском. Листовки были отпечатаны на плотной непромокаемой светло-коричневой бумаге. Ленинскую фразу я нашёл уже теперь, когда писал эти воспоминания — её выдернули из текста статьи «Значение братания» (Ленин, т. 31, стр. 459, изд. V).
Нужно отдать должное немцам — агитировать они умели. Часто использовали местные данные. Например, через громкоговоритель передали сведения, что командир 3-го батальона такого-то полка капитан Янский — трус, на передовой не бывает, а живёт со своей любовницей Люськой. Пришлось капитану срочно и сильно «заболеть». Перебежчики выступили на следующий после ухода день и обращались пофамильно к бывшим соратникам.
Очень досаждало мне курение. Только двинемся на задание — сразу просьба:
— Товарищ лейтенант, разрешите прикурить.
Как быть? Ведь ведёшь людей — да ещё в отцы тебе годящихся — на возможную смерть или увечье — и не дать им прикурить? А с другой стороны, остановки эти расхолаживают, сбивают настроение перед тяжёлой боевой операцией. И я принял решение. Я закурил. Теперь всё было просто: я кончил курить — всем встать и вперёд. Впоследствии я бросил курить без сожаления, без сомнения и без подготовки. Оборвал сразу и навсегда. Есть у меня свой счёт к этой отвратительной привычке — в том числе и в военное время. И когда я слышу такой завлекательный, задушевный, призывный голос дорогой всем фронтовикам Клавочки Шульженко:
— Давай закурим, товарищ, по одной,
Давай закурим, товарищ мой!
меня охватывает грусть — возникают в памяти картины несчастий, вызванных «давай закурим»: раненные и убитые товарищи, по огоньку которых ударил немецкий миномёт или снайпер; пожары в лесах, блиндажах, домах, машинах, на сеновалах; измученные без курева — больше, чем от отсутствия пищи и воды — солдаты; прожженные шинели, вещмешки; сгоревшие письма и документы. А снабжение табаком? Ведь это была проблема: для 5 миллионов воюющих на всём протяжении в 3000 км от Мурманска до Севастополя нужно было доставить курево — да ещё сухое. В день полагалось солдату 10 граммов махорки, а офицеру — 25 граммов лёгкого табака. Если взять примерно в среднем по 12 г курева на каждого воюющего — то нужно было доставлять ежедневно 60 тонн этого зелья. Это два танка Т-34. Но танки из фронтового тыла сами могли выйти на позиции — а табак нужно было донести до каждого курящего. Сколько это было заботы, труда — а нередко и жертв.
В первой половине апреля испортилась погода. Небо заволокли сплошные тучи, шёл непрерывный мелкий дождь. Земля раскисла. Работа в нейтралке стала невыносимой, непосильной. Людей крутила простуда, душил кашель, у многих появились чирьи. Сократился отдых — так как возвращались насквозь мокрые и в грязи, нужно было чиститься, сушиться — что было очень трудно. Имевшихся двух железных печек для просушки не хватало, а костров разводить было нельзя. Шинели выкручивали вдвоем, сушились поочерёдно. Сапоги расползались — их отправляли в батальон; в замену старшина привозил обычно БУ (бывшие в употреблении), которые нужно было подбирать, подгонять. Занятия сократились до одного часа — да и то проводились в землянке... Некоторое оживление вызывала почта — но письма были редки, а при чтении газет солдаты засыпали. Я уставал настолько, что, не дождавшись, пока Разборщиков поставит завтрак, засыпал за столом. Люди стали засыпать на ходу, когда шли на задание.
В это время и достался нам для обследования болотистый участок в узкой, 100–150 метров, нейтральной зоне — где нас легко мог обнаружить противник. На этот раз я все надежды возложил на Потапова. Но он вдруг заупрямился:
— Не берите меня сегодня, товарищ лейтенант. У меня плохое предчувствие. Если пойду — то уже не вернусь.
Заменить его мне было некем — да и считать предчувствие причиной для невыхода на задание я не мог, не имел права. Как же остальные бойцы?
— Вы самый опытный, Потапов. Без вашего участия и задание может не выполниться, и товарищи ваши могут пострадать. А вы не раскисайте — у вас ведь хорошая выдержка. Всё на этом.
Действовали по выработанному плану: обошли точки, уведомили пехоту. В нейтралку пошли вчетвером: впереди Потапов, за ним я и сзади два бойца. Двигались очень осторожно. При свете ракет замирали — но и осматривались. Потапов быстро нашёл мины, сделал проход и оградил его жердями. Особо опасная обстановка обостряла наши чувства, повышала энергию. Мы быстро оконтуривали минное поле. Оно оказалось небольшим и простым: мины в шахматном порядке. Несколько раз попадали мы под пулемётный и миномётный огонь. Один раз начали стрелять в нашу сторону — свои. Пришлось отправить одного бойца, чтоб успокоил пехоту.
Всё. Молча, осторожно поползли назад. У прохода встали и быстро пошли к своим окопам. Я шёл впритык к Потапову — где-то в метре от него. Казалось, миновало самое страшное. И тут раздался взрыв. В лицо ударил горячий воздух, обсыпало землей. Мы упали.
— Потапов, жив?
— Жив, только ногу повредило, встать не могу. Видимо, немец засёк нас. Рядом стали рваться мины.
Я, уже не таясь, крикнул бойцам:
— Вернитесь, заберите Потапова.
Бойцы подхватили раненого под руки, за низ шинели и вынесли из нейтралки. Положили за первым блиндажом. У Потапова была оторвана ступня. Он подорвался в своём же проходе, по которому мы уже прошли дважды. Ногу мы ему сразу перетянули ремнём выше колена — и я бросился в ротную землянку за фельдшером. У ротного было жарко натоплено, он зажёг обычную «лампадку». Встал и фельдшер. У него были длинные всклокоченные волосы, бледное с заострённым носиком лицо, испуганные глаза. Одет он был в глухой серый свитер.
— Давай быстрей, — в бешенстве крикнул я ему. Потапова спасать надо. Слышишь?!
У фельдшера тряслись руки. Когда он начал перевязку, из рук выпал бинт и раскатился по земле. Я был не в себе — и стал крыть диким матом. Раненого нельзя было занести в землянку — так узок и крут был вход, да ещё с поворотом. Вообще нельзя было заносить его в удушливую жарину этого логова. Ротный «сидел» на телефоне, вызывая из батальона подводу. У фельдшера текли слёзы.
И вдруг меня осенила догадка: это ведь женщина! Да, это была женщина. Плоскогрудая, в мужских брюках, в солдатских кирзачах. Вид у неё был затравленный. Ротный понял меня и спокойно, устало сказал:
— Жена.
Боже мой — какой стыд охватил меня. Какой позор. Я ведь никогда не ругался, тем более так площадно. И вдруг — на тебе, прорвало. Готов был провалиться сквозь землю. Я выскочил наружу. Лицо у меня пылало, уши горели. Присел возле Потапова на какое-то бревнышко. Немец неистовствовал, засыпая минами место, где он нас засёк. Туда же длинными очередями беспрерывно бил пулемёт.
Подводы не было. Потапов стал замерзать. Мы накрыли его двумя шинелями. Наконец я послал одного за другим через полчаса двух бойцов. Бойцы не возвращались.
Подводы не было. Понесли на руках — встретили подводу. В медсанбат его доставили ещё живым — но через два дня он умер.
Это было одно из самых тяжёлых моих переживаний на фронте.
Утром за завтраком, который я не мог есть, Разборщиков налил побольше водки (видимо, экономил свою) и тихо сказал:
— Седой волос у вас, товарищ лейтенант.
С той поры я стал быстро седеть. И добрых лет двадцать — а то и побольше — остро ощущал я бесцеремонную простоту своих знакомых, из которых почти каждый, встречая меня даже после небольшой разлуки, восклицал:
— Как вы поседели!
Вышло, что предчувствие Потапова сбылось. Очень я боялся за своих бойцов. Как отнесутся они ко всему произошедшему? Удивительное дело. Будто подменили их. Стали очень исполнительными, безотказными. Действовали так умело и смело — что потерь почти не было. Двое раненых от обстрела — и только.
Во взвод поступило пополнение. Жизнь на грани смерти продолжалась.
Возвращаясь после очередной ночной вылазки, попали мы под артиллерийский налёт. Сначала снаряды рвались метрах в двухстах позади нас — и почти сразу огонь перенесся вперёд. «Вилка», — понял я. Изо всех сил крикнул:
— Бегом! Бегом!
Мы бросились стремглав вперёд, обдираясь на сучьях и кустарниках. Скорее, скорее… Послышался нарастающий вой летящих снарядов — и я скомандовал:
— Ложись!
Все попадали. Там, где мы только что были, рвались снаряды — фонтаном взлетала земля, всё гремело. Осколки свистели над нами.
— Встать, вперёд!
И снова бегом. Трижды в это утро нас настигал огненный вихрь — и трижды мы сумели избежать его.
По приходу в расположение я спросил Разборщикова, какое сегодня число.
— 15 апреля, товарищ лейтенант.
Мне захотелось страстно — до боли — поговорить с дорогими мне людьми — и я написал письмо далёкому другу Нине Карасевой в форме белого стиха. Я привожу это письмо — ничего не изменяя.
Болотная рапсодия
(экспромт)
Вспомни февральские вьюги...
Снежные вихри кружатся
в причудливом вальсе войны,
хлопьями белыми кроют траншеи,
прячут в сугроб блиндажи.
Под темным накатом —
при спичечных вспышках —
товарищ читает письмо.
Мокрый, с растаявшей надписью,
с дальнего юга — клочок.
Родимые строки,
слезами залитые...
с дальнего юга — письмо.
Кончились спички.
Треск автоматов,
вой завирухи,
пляски метели.
Сквозь темень и треск
товариша песня чуть слышна порой:
Я хочу, чтоб услышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Маленький город,
разбитый снарядами,
взорванный бомбами —
тонет в весенней грязи.
Юная девушка, мне незнакомая,
чем-то привлекшая —
рядом со мной:
Зачем ты в шинели,
серой и гадкой?
Зачем ты военный, как все?
Мгновенье смутён был я странным вопросом —
но радиорупор запел за стеной:
Я хочу, чтоб услышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Пришла твоя весточка —
в кочки болотные —
свежий и странный аккорд
в канонаде боев.
Я вспомнил Москву,
свой подаренный белый цветок...
леса Подмосковья,
крымские ночи,
закаты над Ялтой,
шум моря в Одессе,
песнь ветра в Иркутске,
читинскую зиму,
сады над Днепром.
Но вечер приходит —
я грусть прогоняю —
сейчас ухожу на задание
в шорох ночной:
Я хочу, чтоб услышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Может быть, ещё раз я вымою
на рассвете сапоги в ручейке
и не дождавшись солнечного света
забудусь крепким сном.
Может быть...
Всё может быть
в эту безлунную,
мрачно дождливую и своенравную,
нашу саперную ночь.
Но как бы там ни было —
вспомни и спой:
Я хочу, чтоб услышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Не сердись, друг —
может, завтра придет к тебе
письмо с приключениями и шутками.
Ведь это всё тот же Вовчик,
хотя и седоват,
но смешной и глупый.
Запомнился мне ещё один эпизод, произошедший в конце апреля. В это время главным исполнителем заданий во взводе стал сержант Гомзиков. Длинный, худощавый — он, возможно, в нынешнее время стал бы баскетболистом. Действовал он в нейтралке уверенно и всё более самостоятельно. Гомзиков приспособился просматривать заграждения немцев — и я его данные наносил на схему как дополнительные — и, конечно, очень важные сведения.
В очередной раз он возвратился из нейтралки позже всех и, улыбаясь, подал мне пистолет:
— Подарок вам, товарищ лейтенант.
Пистолет был совершенно новый — с рубчатой рукояткой, с белым кружочком, на котором была вытиснена монограмма. В магазине был один патрон калибра 7,65. Чётко выделялась марка «Маузер Верке». Это был «сюрприз» — заминированный предмет, рассчитанный на неосмотрительность сапера. Но Гомзиков не клюнул на эту приманку — а умело обезвредил оружие.
Когда мы на обратном пути проходили КП стрелкового батальона, я зашёл к комбату в надежде разжиться трофейными патронами для полученного пистолета.
— Есть, есть, — заулыбался комбат. — Я про твой трофей уже знаю. Ты его отдай мне. У тебя ведь всё равно отберут.
И откуда он узнал, чертяка?
— Нет уж. Никому не отдам.
— Смотри, — сказал комбат, — а патроны я тебе дам.
В расположении взвода меня встретил свой комбат — майор Исаев. Ответив на приветствие, он хмуро произнёс:
— Давай трофейный пистолет.
— Не дам, товарищ майор. У вас есть оружие, а я на задание хожу с гранатами.
Майор усмехнулся:
— Не нужен мне твой трофей. Комдив — генерал — требует.
Тут я молча отдал пистолет и патроны.
В полночь, 30 апреля, задание завершилось. Приехал старшина и передал приказ вывести взвод в расположение батальона. Бойцы заторопились — но я остановил их:
— Вычистить оружие, шанцевый инструмент, собрать имущество и сложить по указанию помкомвзвода. Побриться, подшить подворотнички, почистить обмундирование и сапоги. На всё-про-всё даю один час.
До батальона всего-то было где-то 2–3 км — но возвращались как в родной дом. Всех ждала баня, чистое бельё, убранные землянки, усиленная еда. Царило предпраздничное настроение.
Я подумал, что командиру дивизии — генерал-майору Николаю Прокопьевичу Ковальчуку — уже доложили о выполнении саперами задания — и представил себе, как дивизионный инженер Русанов, комбат Исаев и начштаба Пясковский развернули карты, на которых по всей 25-километровой полосе обороны дивизии было нанесено расположение минных полей.
https://proza.ru/2022/07/26/14
Предыдущая часть:
Продолжение следует