БОЕВЫЕ БУДНИ
Сороковые, роковые, Свинцовые, пороховые... Война гуляет по России,
А мы такие молодые.
Д.Самойлов
Замполит Хангильдин ревностно следил за моим политическим ростом. По его совету стал я комсоргом части, хотя были в батальоне боевые ребята, служившие гораздо дольше меня и более знакомые с личным составом. В июне исполнилось три месяца моего пребывания в части, и Хангильдин посоветовал мне подать заявление, чтоб стать кандидатом в члены ВКП(б).
Нет тебе другой дороги, кроме как в партию, говорил он мне.
Вторую рекомендацию дал Петр Николаевич- Разборщиков. Процедура приема кандидатом в члены партии на собрании коммунистов батальона прошла гладко. Здесь меня уже хорошо знали. С волнением пошел я на дивизионную парткомиссию. В комиссии были двое: председатель - майор - и с ним старший лейтенант. Майор был из старых большевиков: седоголовый, подтянутый, аккуратный. Чувствовалось, что всем своим видом - простым и строгим - он подражает Сталину. Старший лейтенант - большой краснощекий парень лет двадцати пяти - показался мне выходцем из деревни. Весь его рыхлый облик не вязался с моим представлением о партработнике. После нескольких анкетных вопросов майор обратился к старшему лейтенанту.
- У тебя есть вопросы?
- Да. Вот ты... Вы учились в институте. Знаете Вы работу товарища Ленина "Материализм и капитализм", э, нет, "империализм"?
Я опешил.
- Может быть, "Материализм и эмпириокритицизм"? робко спросил я.
- Во-во. Это самое. Так что там товарищ Ленин говорит? О чем это он там?
Не знал старший лейтенант, как больно он меня ударил. Ленинскую работу я не только знал, не только любил, я благоговел перед ней. В 1938 году вышло первое издание краткого курса "Истории Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)". Среди студентов было массовое увлечение 4-ой главой, где излагались основы диалектического и исторического материализма. Тогда-то прочел я "Материализм и эмпириокритицизм". Не прочел, а проглотил. Сидел над книгой в общежитии всю ночь напролет среди спящих товарищей. Сегодня, когда в моей библиотеке стоят все 55 томов сочинений В.И.Ленина, все равно отдельно среди избранных произведений стоит темно-красная книга знаменитой ленинской работы. Время от времени я возвращаюсь к ней, и всегда у меня возникает мысль, что эту работу недооценивают. Она, кроме всего прочего, имеет блестящую литературную форму. Я бы назвал "Материализм и эмпириокритицизм", как гоголевские "Мертвые души", - поэмой. Когда я пишу эти строки, передомной открыт титульный лист ленинской работы. Читаю подзаголовок: "Критические заметки об одной реакционной философии". Вспоминаю. Улыбаюсь.
Коротко я ответил на вопрос. Когда я вышел и ждал за тонкой дощатой перегородкой, услышал, как майор вполголоса, но гневно сказал старшему лейтенанту:
- Не знаешь, не лезь!
В летние дни "Кильдым" расцвел. Встречались чаше, много пели. По инициативе Салуна нашего полку прибыло: познакомились мы с хирургом медсанбата капитаном медицинской службы Львом Михайловичем Галеркиным. Как и Савелий Салун, он закончил институт накануне войны. Как и Салун, Галеркин был выдержанным и хладнокровным, только гораздо живей. Он поражал нас неожиданным сочетанием слов, необычными оборотами речи и выражениями, вроде того, что "ему нужно поставить клизму из скипидара с патефонными иголками" или что выработан "466-й способ рукоблудия - сапожными щетками".
У Галеркина уже проявились качества хирурга. В медсанбате знали это и ценили его и в случае использовали его способности на полную. Начальство его не очень долюбливало за жалкую иронию, но его терпели. В "Кильдыме", куда он немедленно был избран, Галеркин прославился как "король преферанса". Играл он мастерски, и вскоре преферанс стал обязательным атрибутом на заседаниях "Кильдыма". Играли запоем, как только выпадало время.
Была у Льва Галеркина еще одна особенность: любил он стихи и песни, многие знал наизусть, в том числе редкие, нам не известные. Помню, как он, отвернувшись к окошку, напевал с приглушенной горечью, волнующе:
"Чернеет дорога приморского сада,
Желты и свежи фонари.
Я очень спокоен, но только не надо
Со мной о любви говорить..."
Не знали мы тогда, что это несколько измененные стихи Анны Ахматовой. Мы вообще не знали о такой поэтессе. Мы думали: старый петербургский романс. Лев - коренной ленинградец, вот и знает такие удивительные песни.
Баталов, Круглов и я стали частыми гостями медсанбата. Как-то мы зашли в домик, где жили Галеркин и его напарник врач Линкевич. Увидев лежащий на столе доппаек - печенье с маслом - мы благополучно его умяли. Раскаяния мы не испытывали и сразу признались в содеянном. Галеркин и Линкевич долго дулись на нас.
Поскольку среди взводных у нас было два Володи Круглов и я - то в "Кильдыме" стали распевать на мотив "Дядя Ваня, хороший и пригожий" свой вариант:
"Дни и ночи Володя на работе,
Дни и ночи Володя все в походе.
Его не любят ни отдых, ни уют,
Под каждой елкой ему приют".
На задания я по-прежнему ходил в 1249-й СП. У меня появился новый помощник командира взвода - старший сержант Фарафонов. Он был лет на десять старше меня. Среднего роста, приземистый, смугловатый. Очень любил порядок и взвод держал в строгости и повиновении, не применяя никаких грубостей. Грамотности он был не высокой, но что называется политически подкован. Он уже несколько лет - со времен коллективизации - состоял в партии.
Отправляя меня на очередное задание, капитан Пясковский предупредил, чтобы я выполнял только порученное. Я почувствовал, что он что-то недоговаривает. Обычно нас не предупреждали: взводные твердо знали свои права и обязанности. Зачем-то понадобилось напоминание.
По приходу в полк я связался с полковым инженером капитаном Салуном и здесь почувствовал что-то неладное. Салун против обыкновения напомнил, чтобы я доложился командиру полка как положено.
Командира полка подполковника В.И.Титова на КП не оказалось, и я отправился вместе со взводом в расположение стрелкового батальона, где должен был находится подполковник. Титов командовал полком со времен тяжелых октябрьских боев 1942 года в районе Трегубово, Спасская Полнеть, Званка. Был он, как командир, на своем месте. Видный мужчина, он обладал твердой волей, властным голосом. Но был излишне резок и часто попросту груб.
Разыскивая подполковника, мы вышли к переднему краю в расположение одной из рот. Здесь я оставил взвод в укрытии под командованием Фарафонова, а сам с ординарцем пошел докладываться. Титов стоял у запасного наблюдательного пункта под зашитой дерево-земляной стенки. С ним были хорошо мне знакомый старший лейтенант - командир разведвзвода полка - кто-то из ПНШ полка и командир стрелковой роты.
- Вот ты-то мне и нужен, - не дав мне представиться, живо сказал Титов. - Даю тебе один час времени. Бери своих орлов и сделай мне два прохода - и у нас, и у немцев. Шириной метров по шесть. Пожалуй, хватит. Места тебе покажет начальник разведки. - Он кивнул на старше го лейтенанта.
Я понял задумку командира полка. Было 10 часов утра. В такое время немец не мог ожидать нападения, и разведвзвод двумя группами броском мог достичь- немецких окопов и взять "языка". Но я детально знал оборону в этом месте и знал, что саперы при ярком свете дня на открытой поляне будут обнаружены ещё у своей обороны. Никакой внезапности не будет, а потери будут неизбежные. "Вот о чем не договаривал Пясковекий", - подумал я.
Зная характер Титова, я не пытался ему возражать.
- Слушаюсь, товарищ подполковник. Прошу Вас позвонить в штаб саперного батальона, чтоб мне подтвердили данное Вами задание.
- Что?! - взревел подполковник. - Чтоб в моем полку командовали какие-то саперы? Выполняй и никаких звонков.
- Товарищ подполковник, я прибыл с другим заданием и менять его без приказа командира саперного батальона не имею права.
- Ну, хватит, - с угрозой сказал Титов. - За невыполнение приказа в боевой обстановке я прикажу расстрелять тебя. Немедленно приступай или...
- Не могу, товарищ подполковник.
- Старший лейтенант, отведи его вот к тем деревьям и прикончи, - приказал Титов.
Старший лейтенант нерешительно подошел ко мне. Вдруг послышался шорох шагов и раздался голос старшего сержанта Фарафонова:
- Товарищ подполковник, разрешите обратиться к лейтенанту.
Метрах в десяти от нас полукругом стоял взвод, карабины у бойцов были сняты с плеча. Рассудительный помкомвзвода понял обстановку и разрядил ее. Подполковник бещеными глазами окинул картину и, бросив резкое:
- Обращайтесь! - ушел со своими спутниками.
А позже Салун, а затем и Пясковекий рассказывали мне, что Титов получил "втык" от командира дивизии за то, что полк никак не может добыть "языка", и решился на авантюру. Салун уговорил его, что полковые саперы не в состоянии проделать нужные проходы, а в саперном батальоне также отказались посылать людей на верную гибель. На мне, вернее, на Фарафонове, попытка этой операции замкнулась.
В 1943 году поступил новый полевой устав Красной Армии, вернее, это был проект, изданный в конце 1942-го года. Кроме того, пришли новые наставления по военно-инженерному делу. Я с жадностью набросился на эти документы. Меня все больше увлекала мысль об установке отпимальных минных полей: максимум перекрытия площади при минимальном количестве и оригинальном расположении мин. В наставлениях об этом было мало указаний, но были другие очень интересные рекомендации, в том числе об оборудовании взрывного устройства - камнемета. Идея камнемета мне очень понравилась, и я решил ее проверить.
В один из дней боевой учебы, а их становилось все больше, что приводило нас к мысли о готовящемся наступлении, мы с Фарафоновым выбрали местами заболоченную поляну размером не менее 0,5x0,5 км и, тщательно осмотрев ее, приступили к устройству камнемета. Я рассказал взводу суть задания. На краю поляны мы вырыли шурф сечением 1x1 метр и глубиной 1,2 метра. Стенку в сторону "противника" - у нас это была вся открытая площадь поляны - выложили в виде аппарели под углом 45 градусов. На дно шурфа вдоль его тыльной стороны уложили 20 кг тола. Угол шурфа с зарядом накрыли косо поставленным дощатым шитом, а на шит уложили примерно полкубометра камней величиной с кулак. Это были в основном обломки кирпича и цемента, которые собрали накануне бойцы в развалинах недалекого строения. Вынутую землю мы аккуратно уносили в лес. В оставленное отверстие опустили на дно шурфа запальную шашку с капсюлем-детонатором и механическим взрывателем. Гибкий кабель от чеки взрывателя вывели на 25 метров в "тыл" - в лес. Шурф-сюрприз замаскировали ранее осторожно снятым дерном.
Все ушли в укрытия, выбранные так, чтоб было видно поляну. По моей команде: "Огонь!" Фарафонов дернул кабель-шнур. Раздался оглушительный взрыв. После мгновенья тишины послышался шум и удары падающих камней. Это был настоящий камнепад, охвативший овальную площадь длиной 300 и шириной 50 метров. Но эффект оказался больше ожидаемого. После взрыва, когда уже сыпались камни, в конце поляны появился человек, который крича и размахивая руками бросился в лес на противоположной стороне поляны. Там, на тропке, его задержали наши бойцы, которые были в оцеплении и хоронились в небольших окопчиках за толстыми стволами деревьев. Человек был невредим, но страшно напуган. Это был младший лейтенант - пехотинец. Он, оказывается, спал в старой неглубокой заросшей канаве. Камнепад его не достиг. Почему он там очутился, младший лейтенант объяснить не мог, и я его отправил под конвоем двух бойцов к уполномоченному Смерш ("Смерть шпионам" - служба НКВД). Вскоре мне удалось заинтересовать камнеметом одного из командиров стрелкового батальона, и с нашей помощью был сооружен камнемет у проволочных заграждений в месте, где были замечены признаки готовящейся разведки противника. Недели через две в этом месте действовала немецкая группа в составе человек около сорока. Командир стрелкового взвода, дежуривший в блиндаже, куда был выведен шнур от камнемета, обнаружил противника уже вблизи проволоки. Он подал сигнал тревоги и, когда вражеская группа стала отступать под накрывшим ее дружным огнем, взорвал камнемет. Эффект был потрясающий. Немцы бежали, не разбирая пути, многие, не попав в проходы, подрывались на своих же минах. Несколько трупов остались в нейтралке. Правда, пленного захватить не удалось. Место происшествия подверглось обстрелу с двух сторон. Несмотря на дополнительные потери, немцы, верные своему обычаю, все трупы уволокли.
В дивизии очень серьезной стала проблема захвата "языка". Ни дивизионные, ни полковые разведчики не могли захватить пленного. В "Кильдыме" мы задумали провести офицерскую разведку с захватом "языка". Решили обратиться непосредственно к командиру дивизии. В группу включились три лейтенанта: Баталов, Круглов и я, и два капитана - Салун и Галеркин. Нам хватило благоразумия предварительно посоветоваться с подполковником Русановым. Высмеял он нас, отругал и велел ни к кому не соваться:
Зачем мы будем рисковать офицерами-инженерами и врачом, не имея при этом гарантии на успех? Поиск гораздо лучше и надежнее сделают опытные разведчики.
Однако идея нашла отклик у комбата Исаева, но в другом преломлении. Он решил "утереть нос" разведчикам и достать "языка" силами своего батальона.
Операция была разработана в узком кругу. Место поиска наметил начштаба Пясковский, а выбрать его в натуре поручили Круглову и мне. Больше о задании не знал никто. Мы с Володей провели на переднем крае почти день. Заграждения, как свои, так и немецкие, мы знали и сосредоточили свое внимание на выборе наиболее удобного прохода в нейтралке. Преодолеть до немецких окопов нужно было около 300 метров. Линия обороны противника в этом месте была прямолинейной, огневые точки и ходы со общения в тыл пореже, чем в других местах. Нейтральная полоса изобиловала воронками и соответственно бугорками, что позволяло укрываться от вражеского наблюдения и прицельного огня. Посредине намеченного пути виднелась верхушка крупного валуна, служившая хорошим ориентиром.
Возвращались мы с рекогносцировки под вечер. Шли ходко по тропинке, натоптанной по невысокому - до одного метра - валу, скорее всего небольшому естественному водоразделу. От переднего края отошли примерно с полкилометра. Неумолчный огневой гул был ещё слышен, пролетали отдельные пули, изредка с легким треском слетали срезанные веточки. Вдруг в сознание ворвался мгновенно оглушивший свист и неподалеку от нас громоподобно взорвался тяжелый фугасный снаряд, подбросив землю. Мы бросились наземь слева от тропинки под зашиту возвышенности. Снаряды стали рваться один за другим и по несколько вместе - стреляло не отдельное орудие, а стреляла батарея. Снаряды рвались так близко, что нас несколько раз забрасывало землей. Но осколки из глубоких воронок шли круто вверх, перелетая нас. Казалось, что ходившая ходуном земля выбросит нас вверх под секущий ливень осколков. Мыслей не было, время не существовало... Налет оборвался. В ушах гудело. Возникло острое желание сорваться с места и броситься бежать отсюда во весь опор. Как бы поняв меня, находившийся позади Круглов предупреждающе крикнул:
- Лежи!
Вновь налетел огненный смерч. Теперь он терзал землю подальше от нас, и к нам стали залетать осколки. Когда поднялись, тело было непослушным, хотелось присесть и спокойно отдохнуть. Но Володя двинулся вперед тем же размеренным быстрым шагом, каким мы шли до налета. Я шел за ним, как ведомый за ведущим, и восхищался его самообладанием.
По возвращении мы немедленно доложили результаты нашей разведки ожидавшим нас комбату и начальнику штаба. Наш выбор был одобрен, и майор Исаев тут же сообщил, видимо, уже принятое решение:
- На поиск пойдет группа из трех добровольцев: лейтенант Руткевич - командир группы, старшина Толстиков и боец Кольцов (настоящую фамилию не помню).
- Товарищ майор, - обратился я к комбату, - в Кольцове я сомневаюсь...
- Знаю, - оборвал меня Исаев, - зря это ты. Кольцова не остановит ничто. Он наверняка станет главным исполнителем захвата. Давай по делу, времени у нас все го три дня.
Кольцова я недолюбливал, даже опасался. Был он мой одногодок, недюжинной силы, нагловатый, с недобрым вызывающим взглядом. Он попал к нам как доброволец из заключенных. Преступник он был не простой. Имел полное среднее образование - больше с таким образованием у меня во взводе солдат не было. Он третировал боявшихся его хозяйственников, поваров, был сыт и обут явно не по чину. Ходили слухи, что он повинен в убийствах. Комбат в нем души не чаял:
- Вот это мужик! - говорил он. - Кого хочешь задавит, его не испугает никакой фриц. Нам бы таких побольше, вот бы дел натворили.
Мы - трое "избранных" - отделились от батальона. Поселились в отдельной землянке, отдельно питались. Занимались до обеда, затем ночью. Тщательно готовили оружие: легкие немецкие автоматы-"козлики", ножи, гранаты, другие принадлежности - ракетницу, индивидуальные пакеты, фонарики, ножницы для проволоки, веревку, обувь, одежду. И Толстиков, и Кольцов тренировались со всем рвением и старанием. Не ленились помногу ползать, вскакивать, бороться, отрабатывать приемы. Опробовали оружие и все снаряжение. Участником подготовки был и Круглов, часто навещавший нас.
До операции оставались сутки. О месте поиска не знали ещё ни мои соратники, ни люди на передовой. Только артиллеристы батареи 122-мм пушек провели пристрелку заранее. Они должны были нас прикрывать в случае погони или неудачи.
В последнюю ночь решено было хорошо отдохнуть, а на следующий день выйти пораньше на передовую: познакомиться с местом прохода через нейтралку, увязаться с пехотой, освоиться с обстановкой.
Обедали мы в своей землянке.
- Товарищ лейтенант, - позвали меня снаружи. Я вы шел. - Товарищ лейтенант, Вас вызывают в штаб. Сказали, чтоб немедленно.
Это был связной из батальона. В штабе меня встре тил капитан Пясковский.
- Два часа тебе на сборы. В ночь поедешь.
- Мы уже собрались, только ведь завтра в ночь, а не сегодня. Люди ещё не знакомились с местом.
- В штаарм ты поедешь. Понял? На вот, читай. - И капитан сунул мне отпечатанный на машинке приказ командира дивизии, в котором со ссылкой на приказ по 59-ой армии мне предписывалось немедленно прибыть в штаб армии для участия в слете лучших минеров-подрывников с проведением показательных учений по установке минных полей. Я ахнул.
- А как же поиск? Ведь все подготовлено.
- Вот именно, подготовлено. Круглов пойдет. А приказ обжалованию не подлежит. Так что, действуй. Возьми бумагу, карандаши. Выбери формуляр, как образец. Остальное на месте. Зайдешь за командировкой и аттестатом и на КП. Там будет машина.
Я ошалело выбежал из штаба и стал искать Круглова. Володя в своей землянке собирался.
- Знаю, - коротко сказал он. - Хорошо, что забежал. Расскажи, как Толстиков и Кольцов. - И вдруг засмеялся: - Уж очень я мечтал сходить за "языком". Значит, есть судьба.
Я коротко рассказал, как и к чему готовились. Мелькнула мысль предупредить о Кольцове, но я ее отбросил. Кольцов в подготовке был безукоризнен и зря тревожить Круглова нельзя. Мы обнялись. От такого поворота событий мне было не по себе. Мы ехали со старшим лейтенантом из дивизионной разведроты на полуторке и всю дорогу молчали.
В штаарме нас встретили очень радушно. Меня принял полковник - начальник инженерной службы.
- Наслышан о Вашем опыте фиксации "диких" минных полей и о нестандартной системе минирования, - сказал он. - Расскажите мне об этом поподробнее.
Беседа длилась долго - более часа, после чего полковник предложил мне составить список всего оборудования для проведения показательного учения, предназначенного офицерам - саперам и разведчикам. Помню, что интерес вызвала примененная мной система минирования по схеме "дубль-ве", когда противник, привыкший к шахматной установке мин, теряет ориентировку, наталкиваясь на как бы хаотически поставленные мины, на кажущиеся про пуски в минном поле и на непонятную глубину минирования. В действительности схема постановки проста и не требует дополнительного расхода мин против обычно принятого.
За участие в учении мне была объявлена благодарность в приказе командарма. В инженерном отделе меня предупредили, что придется ехать на учения в штаб фронта.
Конечно, я зашел в трофейный отдел. "Штат" был на месте, только старший лейтенант стал капитаном, и оба были с наградами: у майора - орден Отечественной войны 2-ой степени, а у капитана - "Красная звезда". Мне они были очень рады. Всячески тискали, хлопали по плечам и спине. Из заначки достали угощение, даже кой-чего накапали в кружку. Поскулили надо мной:
- Где твои ордена, где твои звездочки? Какого черта ты торчишь на плацдарме и не растешь?
Мне было неудобно, краснел и не знал, что отвечать. Неуклюже отшучивался.
Были мимолетные интересные встречи. Буквально столкнулся я у инженерного отдела с тем товарищем по Черниговскому училищу, с которым я был в Москве по дороге на фронт. Он служил в... геологической роте. Оказывается, что при штабе фронта была такая рота, занимавшаяся водоснабжением и изучением грунтов. Он был очень доволен своим положением, и я порадовался за него. Еще я встретил капитана-интенданта, с которым жил некоторое время в резерве. Он приехал в армию несколько позже меня. У него на груди красовались два ордена Отечественной войны 2-й степени. Такая пара орденов была редкостью в то время.
Возвратился я в часть через пять дней. В батальоне чувствовалась подавленность. Обо всем произошедшем информировал меня комроты капитан Захаров, страстный любитель рассказывать, нашедший во мне покорного слушателя. Перед самым выходом группы Круглова на задание разразилась гроза, сменившаяся долгим сильным ливнем. Для операции лучшей погоды не придумаешь. Трое ушли в мокрый мрак. Напрасно напрягали свое внимание у пулеметной точки комроты Захаров, командир стрелковой роты и командир стрелкового взвода, державшие здесь оборону, медфельдшер, бойцы. Сигналов не было. К утру прекратился ливень, поднялся густой туман. Группа возвратилась, выполнив задание.
По рассказу Круглова, которому мы безоговорочно верили, он и Кольцов ползли впереди, а старшина сзади. В середине нейтралки Кольцов стал отставать и залег. Несмотря на ненастную погоду, огонь с немецкой стороны
был беспрерывным, как всегда, и Круглов решил, что боец ранен. Он подполз к Кольцову впритык и подергал его за руку. Тот вдруг резко повернулся на бок и выставил в лицо лейтенанту ствол автомата. Круглов опешил. И здесь он совершил ошибку, он промедлил. Находившийся позади Толстиков при свете осветительных ракет, время от вре мени подвешивавшихся немцем, видел впереди лежащих на парников и недоумевал, почему они медлят. Круглов решил возвратиться к старшине, но это стал делать и Кольцов. Видя, что двое возвращаются, попятился и старшина, стараясь, чтобы не сближаться, как это обычно делалось в опасной обстановке. Так они и вышли к своей обороне. Кольцов рассказывал, что он, как боец, ждал сигнала от лейтенанта, но тот лежал недвижимо.
Обида за Володю Круглова была нестерпимой. Он уже представлялся к повышению и вот-вот должен был принять роту. Позже выяснилось, что операция не была известна командиру дивизии, наш комбат хотел сделать "сюрприз". Это происшествие просто замолчали, но горький осадок остался надолго.
Кольцов по-прежнему держался вызывающе и даже пытался не подчиняться командиру отделения. На мои замечания он огрызался, и мне пришлось арестовать его в землянке. Комбат пришел в ярость и освободил Кольцова без моего ведома. Я подал рапорт. Произошел резкий разговор, обостривший и без того натянутые отношения с комбатом. Последний нашел выход из создавшегося положения и отправил Кольцова как "лучшего бойца" на курсы ефрейторов, откуда Кольцов в часть не вернулся.
За неудавшийся поиск никто Володю Круглова не винил, но он как-то сник, стал грустным. У него произошел душевный надлом, от которого он долго не мог оправиться.
Все это были наши маленькие события. А на огромном советско-германском фронте назревало гигантское сражение на Курской дуге. Отразилась эта обстановка и на Волховском фронте. Необходимо было своими силами без надежды на дополнительные резервы сковать действия противника, чтоб он не мог из группы армий "Север", стоявшей против нас, передать часть войск группе армий "Центр", окружавшей Курский выступ. В соединениях и частях 59-ой армии состоялись совещания офицерского состава, нацелившие нас на активизацию действий. Противника, тревожили на всем протяжении фронта.
Среди данных нам указаний было обращено особое внимание на то, что многие офицеры лично участвуют в мелких операциях, где их непосредственное присутствие не обязательно. Это ведет к неоправданным потерям среди командного состава. В нашем батальоне об этом конкретно пофамильно было указано командирам взводов.
Начались частые поиски и разведки днем и ночью. Моему взводу было поручено провести поиск небольшой группой на участке, где нейтральная полоса была наиболее широкой - до 700 метров - и сильно залесенной. Нужно было выяснить возможность скрытого подхода к переднему краю противника, который с нашей обороны не просматривался. Мы со старшим сержантом Фарафоновым выбрали место и решили направить на задание трех человек: командира отделения младшего сержанта Семичева, опытного, очень сильного бойца Красавкина и послушного спокойного бойца Голутвина. Все трое были из старшего поколения, то есть возрастом около сорока лет. Моложе во взводе и не было. Фарафонов возражал против посылки Голутвина. Тот был во взводе месяца четыре и никак не проявил себя за это время.
- Ненадежный он, товарищ лейтенант, - говорил Фарафонов. - Молчит, все молчит. Непонятный он.
Я возразил, что не можем мы посылать на задание одних и тех же надежных бойцов и волей-неволей оберегать неактивных. Посылаем мы Голутвина не одного, а в хорошей "связке". В командире группы Семичеве я не сомневался. Он был крепкой сибирской закваски, внимательный и хладнокровный.
Группа вышла на рассвете около семи часов утра. В задание входило только наблюдение, не вступая в бой. Прошло два томительных часа. Группа не возвратилась, сигнальной ракеты не было. Я волновался: первый раз на такое задание не пошел сам, и вот что-то случилось. Пришлось мне расплачиваться за то, что не приучил людей к самостоятельности в бою. Сильно нервничал и Фарафо нов, ворчал:
- Послали черте кого, а теперь как? Ну, что, пошли? - это уже с вызовом ко мне.
Я вынул наган, и мы пошли в направлении ушедшей группы. Шли в полный рост, быстро, уже при свете дня. Шли не остерегаясь, рискуя нарваться на мины. Метров через 400 вошли в чахлый, но густой лесок. Обнаружили узкую тропочку. Пошли тихо, осторожно, соблюдая между собой небольшую дистанцию метров пять. На небольшой поляне остановились. Затаились. Проверили, нет ли кого. Со стороны противника велся обычный обстрел, в том числе и в направлении к нам, то есть здесь вряд ли могла быть засада. Осмотрев поляну, обнаружили лежащего чело века. Это был Красавкин. Он лежал навзничь с простреленной автоматной очередью грудью. Труп уже остыл. Сухие ветки вокруг были поломаны, но других следов, указывающих на борьбу, не было видно. Прошли еще немного. Стали видны проволочные заграждения и окопы немцев. Далие идти было нельзя. Труп унести днем мы не могли, а главное - нужно было искать ещё двоих. Мы бегом возвратились в свои окопы. Разошлись с Фарафоновым в обе стороны, проверили все точки. Нет, никто из нейтралки не появлялся.
Отчаяние мое было безгранично. Я оставил Фарафонова дежурить на переднем крае, а сам побрел в лес в состоянии сильной душевной депрессии. Билась в голове гнетущая мысль: почему не пошел сам? Струсил? Как теперь, о чем докладывать? Как дальше жить в таком позоре? Полезла дурная мысль: многие ведь побыли на войне меньше моего, а свое дело сделали. Значит, и я свое дело сделал. И хватит. Пора выходить из игры. Я проверил наган, даже выстрелил в дерево. Подумал, оставлять ли записку. А о чем? Ну, хватит сомнений...
Послышались быстрые шаги... Это был Ваня Балакирев.
- Ты что тут, Володя? - спросил он. - Знаю тебя, дурака, вижу насквозь. Спрячь наган. Пошли, пошли. Семичев тебя ждет в третьей роте. Его в медсанбат нужно отправить срочно, а он не дается. "Пока, - говорит, своему лейтенанту не доложусь, никуда не сдвинусь". А Красавкина мы вытащим ночью, я тебе помогу.
Мы побежали на передок. В блиндаже у взводного по лулежал на полу Семичев. На ноге белела большая, во все бедро, грубо намотанная повязка. Семичев попытался при подняться, но я остановил его.
- Простите, товарищ лейтенант, - хрипло сказал Семичев, - не выполнил я Ваше приказание. Дошли мы до леска, а там - кто-то копошится. Окликнули. Отвечает: "Свои, разведка". Обрадовались мы и к ним. А оттуда автоматная очередь в упор. Красавкин упал, не издав ни звука. Я почувствовал удар в бедро и упал сознательно, чуть откатившись назад. Видел, как Голутвин поднял руки. Было их четверо, говорили по-русски - это власовцы. Схватили Голутвина под руки и потащили к себе, не оборачиваясь. Я чуть подождал, перетянул ногу ремнем. Убедился, что Красавкин мертв, взял его карабин и пополз. Вот только выполз, да своя пехота чуть-чуть не прикончила.
Вижу, понимаешь, ползет. Кричу: стой! -'Поднимай ся! А он ползет. Пальнул было, а потом подумал: ведь один ползет. Будем держать на мушке, вживе возьмем. Это быстро-быстро залопотал командир стрелкового взвода.
Но я уже не слушал его. Подошел Фарафонов с бойцами, Семичева унесли на носилках к уже подошедшей сани тарной повозке. Семичев потерял много крови, но выжил и писал нам. Более года прослужил он в саперном батальоне. В госпитале застала его награда - орден "Красная звезда".
Проводив Семичева, я отправился в штаб батальона. По дороге меня перехватил связной от уполномоченного Смерш, чтоб я зашел к нему. Этим уполномоченным был старший лейтенант Гореленко.
- Ничего, держись, - посочувствовал он. - Мы тебе верим и ценим тебя, лейтенант. Конечно, осечка вышла. В этом и моя вина есть. Были у меня подозрения, что Голутвин ненадежный. Не успел предупредить тебя. Иди. Тебя ждут.
В штабе сидели хмурые-прехмурые майор Исаев и капитан Пясковский.
Знаем! - не дал мне рта раскрыть Исаев. - Иди.
Ночью мы с Ваней Балакиревым и шестью бойцами забрали Красавкина из нейтралки. Похоронили его как подобает погибшему в бою солдату.
Я скоро вышел из шокового состояния. Проходили все те же боевые будни. Менялись люди. В конце августа вместо глубоко мною уважаемого генерал-майора Николая Прокопьевича Ковальчука командиром дивизии стал полковник Семен Сергеевич Софронов. Генерал Ковальчук ушел на повышение - стал начальником штаба 59-ой армии.
Тяжелое известие принесло мне письмо из города Бор Горьковской области. Прислала его сестра моего институтского друга Льва Дмитриевича Арешкевича, с которым мы были в одном выпуске Черниговского военно-инженерного училища. Лев уехал на Сталинградский фронт. Он погиб 24 августа 1943 года в 6 часов утра на окраине деревни Ясанки Лебедянского района Сумской области и похоронен бойцами его взвода. Сестра писала, что отец и мать ещё не знают о страшном горе. Она просила отомстить за смерть брата. Я отвечал, что выполню ее приказ. Я переписывался с семьей Левы до конца войны, встречался с его матерью и сестрой после войны.
Великую силу имело фронтовое братство. Жил и творил наш маленький "Кильдым". Каждый в глубине души верил, что выживет. У каждого воспитывалась невероятная выдержка - иммунитет против всех переживаний.
Это не мешало нам подтрунивать друг над другом:
Не храни доппаек, ещё убьют, а жалко.
Замечу, что многие солдаты считали правильным "на вернуть" утром всю пайку хлеба с супом, приговаривая при этом:
А вдруг убьют, и останется хлеб.
Правда, как вспоминает Баталов, немало было и таких, кто сомневался, что останется жив, даже были уверенные в том, что обязательно погибнут. Несомненно, большинство было оптимистами, иначе нам бы не побелить. А пессимисты и после войны так же продолжали ныть и видеть все в черном свете.
Как-то намекнули мне ребята, что нужна хорошая строевая песня о саперах. В конце августа я ее написал, разве что недостаточно хорошую.
Песня саперов:
Мы В ночь и в непогоду
Выходим на работу:
Снимаем мины, ведем мосты,
В завалы ставим ФОГи,
Окопов роем много,
Ведь нас недаром зовут "кроты".
Припев: Все саперы, разведчики, минеры
Необходимы любым войскам:
Друзьям-артиллеристам,
Товарищам-танкистам,
Родной пехоте - бойцам-стрелкам.
Упрямые ребятки,
Ползем мы со взрывчаткой,
И нет преграды для смелых нас.
Мы вертим вражьи танки
И ДОТы наизнанку.
Мы выполняем страны приказ.
Припев.
Латаем мы паромы,
Скоблим аэродромы.
Везде саперы должны поспеть.
Ведем разведку боем,
КП и НП строим
И всюду фрицам готовим смерть.
Припев.
ЖЕНСКИЙ ВОПРОС
Чем дорожишь ты во сто крат Превыше славы и наград?
Любовью к женщине!..
Расул Гамзатов
В саперном батальоне не было женщин. Совсем. Ни одной. Святость его мужских рядов дружно оберегали все офицеры. Комбат Исаев слыл женоненавистником. Как-то его помощник старший техник-интендант Стрельников заикнулся было, что с пополнением прибудут девушки и надо бы взять двух на хозяйство и вообще... Майор вышел из себя:
- Батальон загубить хочешь? Чтоб даже слуху об этих шалашовках не было.
Тут он добавил такое, что у видавшего виды Стрельникова голова затряслась.
"Кильдым" тоже соблюдал монастырский уклад. 8-го апреля я писал Н.Карасевой: "Романов, Ни, здесь больше быть не может - женщин здесь нет совсем".
Но все было тщетно. Любовь стучалась в наши сердца. Толчком стали девичьи письма, которые после майского потока так и не иссякали. Мы делились известиями, обсуждали фотографии. Нередко перемывали косточки начальству, которое заводило наложниц. Бродили и во мне какие-то мечты:
Очень скоро закончатся войны,
Снова в жизни наступит весна.
Станут ночи нежны и покойны
Только временем ласки и сна.
Ты случайно без заданной цели
На грядущего светлых пирах
Вспомни юношу в серой шинели
И в солдатских больших сапогах.
Первую брешь в антиженском "железном занавесе" пробил капитан Пясковский. Неожиданно в батальоне появился новый фельдшер - лейтенант медслужбы Анелия Георгиевна Паевская, сменившая вскоре фамилию на Пясковскую. А затем произошло и совсем непредвиденное: влюбился комбат. Стал он часто навешать санитарный батальон, где его очаровала Анна Сергеевна - капитан медслужбы. Союз не ладился. Исаев очень нервничал, что отражалось и на жизни батальона.
Общая обстановка на нашем участке фронта характе ризовалась как бои местного значения. Появилась возможность совсем мирных мероприятий. По инициативе политотдела в дивизии проводилась спартакиада, стержнем которой был длительный бег в противогазах. Участниками это го пробега стали и взводные саперного батальона. Соревновались две команды: мужская и женская. Мужская команда растянулась на дистанции, распалась, кое-кто перещел на шаг, некоторые отстегнули патрубки от коробок, были и пытавшиеся закурить. Задуманный марафон явно разрушался. Тогда я взял на себя инициативу, собрал всех "слабаков" и уговорил их прийти спокойным бегом всей группой до конца. Так и сделали к великому удовольствию политработников: 100% успеха! На финише мы встретились с женской сборной и немедля перезнакомились. Среди женщин преобладали медицинские сестры.
Круглов и я разговорились с неразлучными по их словам подружками: Леной Голубевой и Шурой Выриной. Очень они были несхожи меж собой. Лена беленькая с золотистым волосом и сама скромность, а Шура - смуглая, смоль в волосах, глаза черные и в них бесенки прыгают. Так уж вышло, что подружился я с Леной, а Володя с Шурой. Лена стала моей воталиночкой, как говорят на Руси, светловолосой уралочкой, которую я про себя называл "Лесной зверек". Из этой группы медсестер нашлась подруга Васе Баталову - Павлина Крохалева. Эта пара отличалась тем, что Вася и Павлина были схожи характером, даже внешностью, и невольно возникала мысль, что они созданы друг для друга. Близким человеком Льву Галерки- ну была его помощница медсестра Маша Романишина - высокая стройная брюнетка. Они составляли очень видную пару. Самым стойким в нашей среде оказался Сава Салун, которого не поразила стрела амура, или же он был очень скрытен.
"О фронтовой любви написано много песен. Одной из самых популярных была и остается песня Соловьева-Седого на слова Фатьянова "Соловьи". Меня эта песня просто бесила: я не мог себе представить во фронтовой обстановке такую идиллию, когда в лесу слышна песнь соловья и солдаты, охваченные лирикой, не спят. Во всяком случае, это было не типично. Но, если понимать "Соловьи" как символ великой всепобеждающей и всюду проникающей любви, то эта песня говорит правду.
Появление женщин в нашей среде не пошатнуло устоев "Кильдыма", мужская дружба с честью выдержала испытание на прочность. Создавшейся обстановкой немедленно воспользовался помкомбата Стрельников, и в августе к нам в батальон поступили два бойца: Аня и Зоя. Обе годов по двадцать. Аня - миловидная брюнетка, небольшого роста с внимательным пытливым взглядом темно-карих глаз. Она сходу, что называется "без пересадки", прилепилась к Стрельникову и стала полновластной хозяйкой в его домике. В противоположность Ане Зоя отличалась крупным ростом, сильной фигурой. Была она рыжеватая с голубыми глазами, добродушная и немного с ленцой. Зоя прижилась в хозяйственном взводе и занималась, главным образом, кухней. Аня тоже делала кое-что по хозяйству, но лишь по своей доброй воле, а главной ее заботой был уход за Стрельниковым. Он даже полнеть начал.
Как-то я заметил Аню на поляне вблизи батальона, где она собирала в большую консервную банку ягоды с невысоких в полметра кустиков голубики.
- У тебя это очень мило получается, и движения та кие упругие, смотреть приятно, - обратился я к ней.
- А Вы ко мне не подмазывайтесь, товариш лейте нант, - отшила меня Аня, - здесь Вам не отколется.
Я опешил.
- Ты что-то не так поняла, - начал было я.
- Все поняла, все вы такие, а мне только один нужен.
Под вечер застал я у землянки своего взвода веселое сборище. Я тихо подошел и подал всевидящему Фарафонову знак, чтоб он не подавал команду "встать". Рассказчиком был боец Федор Брейляну. Брейляну - молдаванин из Бендер - был одним из самых старших во взводе - далеко за сорок. У него и вид, и повадки были стариковские. На подходе к переднему краю он всегда казался испуганным. На отдельные самостоятельные задания я его не посылал. Но на минном поле Брейляну преображался. Он не обращал ни малейшего внимания на обстрел и работал как мастер-огородник в теплице. Спокойно, споро, точно, бы стро. Так он ставил и снимал мины. Уверенные действия его настраивали на успех других саперов. Отмечу, что Брейляну прошел через все испытания наступательных боев до самого конца войны и возвратился после Победы в родные Бендеры с достойными наградами.
Что Брейляну может быть захватывающим рассказчиком - этого я никак не ожидал.
- Лежит она на спине, - продолжал Федор, - расщеперилась и уцепилась пальчиками за большие пальцы ног, а он...
Тут я ушел, решив, что солдатское развлечение не стоит прерывать. Оказывается, Брейляну был прошлой но чью часовым и наблюдал сцену свидания Стрельникова с Аней, которую во всех подробностях передал взводу.
Конечно, для прямых саперных дел женщины совершенно не приспособлены. Трудно представить себе женщину на минном поле, или на преодолении проволочных заграждений, или на проводке танков через болото. Однако отдельные случаи известны. По всему фронту шла молва о лейтенанте-женщине, командире саперного взвода в ШИСБР (штурмовая инженерно-саперная бригада). Она была награждена орденом Красного Знамени за участие в боях 1942 года.
Интерес к женщинам подогрело появление в дивизии снайперской роты, которая состояла из 90 девушек. Только командиры взводов и роты были мужчины. Все девушки были в возрасте 18-19 лет, здоровые, румяные, что называется "кровь с молоком”. Окруженная забором и охраняемая часовыми в своем расположении снайперская рота подвергалась беспрерывным атакам поклонников. И случись в эту пору беда: распространилась среди девушек чесотка. Объявили карантин. Но остановить поток кавалеров не удавалось, чему немало способствовали сами снайперки.
- Что Вы, товарищ старший лейтенант! При таком командире нам никакие мужчины не нужны, - очень серьезно говорила какая-нибудь нарушительница режима в роте, а у самой игривость в глазах.
Старший лейтенант был, образно выражаясь, "собака на сене". Ему-то влюбляться нельзя было ни под каким видом. Вот и оберегал он "чужое добро". Передавались досужие разговоры, что он на коленях вымаливал у генерала освобождения от своей должности, соглашаясь даже идти в штрафную роту.
Естественно, что снайперская рота представляла собой певчее царство. Много скрашивали девушки-снайперки неяркую армейскую жизнь самодеятельными концертами, песнями и просто своим присутствием.
Члены "Кильдыма" не участвовали в осаде чесоточного карантина, но делами этого объекта интересовались. Мы знали, что женщины проходят систематическую врачебную проверку, и допытывались и Галеркина, что происходит с девчатами.
Незначительные изменения, - небрежно со скучающим видом то ли всерьез, то ли в шутку сообщал Лев Михайлович. - Месяц тому назад в роте было 88 девушек и две женщины, а сейчас 88 женщин и две девушки.
Женщины были нередкой темой наших бесед:
- Фигуры женские делили мы на классы: На скрипки, виолончели, контрабасы.
Свои подруги были строго вне обсуждений. Лишь передавались весточки, записки - обычно с глазу на глаз.
Все же знакомство с представительницей снайперской роты нас не миновало. В одну из темных осенних ночей мы с Ваней Балакиревым добирались в свое расположение и услышали шорох на тропке. Я включил фонарик, осветивший тоненькую девичью фигурку. Ваня, как настоящий разведчик, немедленно схватил ее за руки с целью "проверки личности". Девушка удивилась и даже обиделась на такой способ знакомства. Но Ваня был не просто завлекателем, он не говорил, а сказку сказывал, хоровод вел. И вскоре в "Кильдым" стала появляться подруга, Балакирева Тоня Ефимова. Была она маленькая, стройная, энергичная, с очень живыми любопытными глазами. Да и заводила она была, всегда со смехом.
- Так вот и полюбила я его, крепко полюбила, - вспоминала Тоня, - а я ведь ещё не целованная была. Это моя первая любовь.
Мы с ней дружили и нередко поверяли друг другу свои "тайны". Вспоминаю письмо Тониной мамы из Любытино, которая в ответ на жалобу дочери, что Ваня ее обижает, писала, чтоб дочь скорее затяжелела и возвращалась домой, "а Кванов мы найдем".
Совсем девчонкой Тоня уже в конце июня 1941 года попала на оборонные работы под Ленинградом, где тяжко трудилась до осени, когда заболела сыпным тифом. Потом пошла добровольцем в Красную Армию. Направили ее в 273-й армейский ветлазарет, где немало горьких слез пролила она, мучаясь с раненными лошадьми. В марте 1943 года взяли ее на курсы снайперов в запасной полк на станции Гряды, что по дороге на Чудово вблизи реки Волхов. В июне 1943 года по окончании курсов направили ее в регулярную часть: сначала в 65-ю, а затем в 377-ю СД. В саперный батальон Тоня пришла позже, уже в Прибалтике, когда расформировали снайперскую роту.
Радости и горести девушек на плацдарме - это были лишь цветочки, а ягоды их ждали впереди - тяжелые испытания в боях. Командир батальона 1249-го полка, к которому была приписана снайперская рота, А.А.Запорожец писал Тоне Ефимовой после войны: "Ясно вспоминаешь те, незабываемые дни, ужас которых не может полностью закрыть воспоминания о нашей молодости, когда мы не раздумывая готовы были идти и в огонь и в воду... Но это мы - мужики. А ведь вам во сто крат было труднее. Особенно больно было видеть раненных и погибших девушек". И далее: "Вот поэтому испытываешь радость и уважение, когда видишь живым солдата, который по всем расчетам должен быть на том свете. Живите же, дорогие моему сердцу бабушки-снайперы, как можно счастливее и как можно дольше". Снайперок уважали, любили, старались не отпускать из части.
Тоня Ефимова вспоминает, как однажды была в охране полкового знамени и слышала телефонный разговор командира полка подполковника Мухина со штабом корпуса. Из корпуса требовали передать снайперок в другую часть. Мухин противился:
- Отдам десять "карандашей" за одни "глазки".
По принятому неписаному коду "карандаши" - это бойцы пехоты, а "глазки" - это снайперки.
Естественно, что многие женщины на фронте, да и не только на фронте, стремились к надежному союзу с одним мужчиной, и, конечно, идеалом было обрести мужа. Недаром у гречанок существует общепринятое мнение о муже: "хоть старый, хоть бедный, но муж - это сокровище превыше земных и небесных радостей" (И.Стоун, "Греческое сокровище"). Далеко не все мужья были радостью. Немало было союзов по расчету. Как-то пришла к нам снайперка Аня, которая примыкала к "Кильдыму", и стала спрашивать совета: как ей быть, если командир полка, старше ее на 25 лет, "сватал" ее к себе в ординарцы, обещал обеспеченную и наиболее безопасную, какую только можно было иметь в тех условиях, жизнь. Говорил он об этом очень деликатно и без попыток обмана. Да, он женат, имеет детей, так что о чем-то большем, кроме добровольного временного союза, речи быть не может. Что же мы могли ответить Ане? Первым чувством было возмущение, но потом... Потом мы остыли. В батальоне или в роте, куда б ее послали, ей не избежать назойливых домоганий. А сколько там было молодых здоровых и очень "настойчивых" мужчин. И мы не дали Ане совета. Через несколько дней я встретил ее на КП полка, где она наводила порядок в домике командира. Настроение Ани было оптимистическим.
В создавшейся военной обстановке даже солидные пожилые замужние женщины теряли устойчивость. Любопытный случай рассказал нам замполит капитан Хангильдин. В медсанбате соседней дивизии служила женщина - майор медицинской службы, у которой вся семья была армейской: муж - старший сержант - был писарем в штабе одного из полков, дочь - младший лейтенант медслужбы - являлась фельдшером стрелкового батальона, а сын - лейтенант - командовал батареей в артдивизионе нашей дивизии. Мама- майор влюбилась в тридцатилетнего старшего лейтенанта, служившего в штабе дивизии. Союз состоялся и был очень прочным. Увещевания мужа и детей не поколебали возлюбленную. Не смогли подействовать на нее и начальники.
Такого же типа историю я узнал в парикмахерской обогревательного пункта, организованного близ селищенской переправы через Волхов. Стрижка и бритье тоже представляли собой одну из проблем военного быта. В ожидании своей очереди я слушал разговор парикмахерши с пожилым майором, которого она брила. Парикмахерша была вольнонаемной из Малой Вишеры. Завитая и раскрашенная, она демонстрировала возможности своей профессии. По виду она давно перешагнула бальзаковский возраст.
- Только теперь, - рассказывала парикмахерша майору, видно, своему знакомому, - я поняла, что я женщина и зряшно провела свои лучшие годы. Только здесь на свободе от домашнего рабства я узнала свою женскую привлекательность и значение. Часто приезжает муж - он работает в паровозном депо - и уговаривает меня возвратиться домой. Ни за что! У меня здесь интимные связи, и кому какое дело. Мне это импонирует. Я наконец узнала, что такое жизнь.
Откровенность и наглость этой женщины поразили меня. Воистину и на старуху бывает проруха.
Происходили случаи и комедийные. Попал к нам с очередным пополнением белобрысый парень, которого все называли-Иваном, почти не вспоминая, а то и не зная его фамилии. Был он прост и послушен. Ему ещё не исполнилось семнадцать, но он прибавил себе два года, что сошло при его внешности, и так сумел призваться в армию. Его любили и как могли берегли. Большей частью держали в хозвзводе. Поздней осенью, когда выпал снег, Ивана с напарником - пожилым конюхом - послали за сеном. Поеха ли они на двух санях довольно далеко за Волхов. На обратном пути подобрали молодую разбитную бабенку - вольнонаемную прачку из хозяйственного батальона, действовавшего в дивизионном тылу. Попутчица устроилась с Иваном на задних санях на сене и в наступивших сумерках соблазнила соседа, лишив его невинности... На своем свороте женщина сошла, помахав Ивану ручкой. И только уже на подъезде к батальону Иван обнаружил, что в пылу первой страсти потерял валенок - стала нога стыть. История получила огласку из-за того, что Ивану не могли найти подходящий валенок 45-го размера. Достал-таки старшина Другое валенок Ивану из БУ, но другого цвета. Так и ходил некоторое время Иван в разномастных валенках и отбивался от безжалостных любителей острых ощущений, требовавших от него подробностей грехопадения на сене.
Малую толику составляли женщины неприступные, твердокаменные. К примеру, капитан медслужбы из нашего 455-го медсанбата А.П.Бахтина. Молодая, стройная, с красивым открытым лицом, темноволосая. Лет 25 ей было. К мужчинам относилась с нескрываемым презрением и, будучи острой на язык, легко загоняла обольстителей в угол. Я ее знал по "шапочному знакомству", встречая и приветствуя при посещении медсанбата. Сестрички рассказывали, что к ней неоднократно приезжал какой-то солидный пожилой генерал-лейтенант, предлагая ей перевод во фронтовой госпиталь с повышением. Но безрезультатно. Ее стойкость вызывала удивление, иногда зависть. Некоторые безаппеляционно утверждали, что она ненормальная. Таких "неприкасаемых" было мало, но они были.
В мужской, зачастую очень грубой среде бытовали всякие прозвища женщинам: шалашовка, ППЖ (походно-полевая жена). Последнее было особенно ненавистно женщинам. Одна моя знакомая выразилась так:
- Пусть я буду самая последняя 6..., но только не ППЖ.
Именно в отношениях между мужчиной и женщиной больше всего действовала охаянная, но неистребимо живучая формула: война все спишет. Женщинам было неизмеримо трудней, чем мужчинам. Они вынуждены были жить в противоестественных для себя условиях. Со слезами вспоминает Тоня Ефимова, что приходилось подолгу, как-то до трех месяцев, не мыться, что временами заедали вши.
Нужно отдать должное командующему Волховским фронтом, в то время генералу армии, К.А.Мерецкову, который не постеснялся обратиться с деликатным "женским вопросом" в ставку к И.В.Сталину.
К вопросу о судьбе женщин-фронтовичек был причастен и Г.К.Жуков. В "Летописи жизни и военной службы маршала Советского Союза Г.К.Жукова" (М., 1989, стр. 358) упоминается, что весной 1942 года "Г.К.Жуков и его за меститель К.А.Мерецков обсуждают вопрос об условиях пребывания женщин на фронте".
В результате незамедлительно был рещен вопрос о формировании женских воинских частей, женщинам-воинам было улучшено медицинское обслуживание, условия отдыха, форма одежды. Было снято нелепое распоряжение о запрете свиданий. Ведь были случаи, когда муж и жена, встретившись на фронтовых путях, не могли побыть вместе - не разрешалось.
У нас это отозвалось усилением знакомств, связей и ускорением портняжной и сапожной работ в хозвзводе. Без конца шили и перешивали женщинам шинели, пилотки, кубанки и сапоги. В большой моде были женские сапожки, пошитые из плащпалаточного материала. Подошвы и низы были кожаные, а голенища - двойные плащпалаточные. Такие сапожки закрашивались черно и надраивались до блеска. Внешне они не отличались от кожаных. Воду не пропускали.
В октябре у меня появилась возможность часто встречаться с Леной. Получил я для взвода совершенно неожиданное задание: собирать клюкву на болоте в расположении дивизии. На это большое болото было наложено табу: там остались немецкие мины со времени боев за плацдарм. Отыскать и обезвредить их никто не удосужился. Это было очень опасно да и невозможно в обширном болоте. Замечу, что и сейчас - 45 лет спустя - в приволховских болотах встречаются старые кое-где затонувшие мины и снаряды.
Теперь возникла острая необходимость снабжения госпиталей клюквой. Этот сбор мне и поручили. Сняли мы на кромке болота 4 противопехотных осколочных немецких мины в бетонных стаканах и проторили тропку к ягоднику. Клюкву собирали только "на вынос", а бруснику собирали и для себя. Варили на костре ведро брусники, куда ссыпали весь сахарный паек взвода, и наслаждались вареньем, которое ели из котелков, а то и из ведра ложками, как суп или кашу.
Вечерами я бегал в медсанбат и, если Лену отпуска ли, то мы ходили в дивизионный клуб на танцы. Дружба наша крепла, но оставалась платонической. Мои робкие попытки к более тесному сближению не встречали ответного желания.
Подошла 26-я годовщина Великого Октября. Один из праздничных дней был у меня без задания, и я получил разрешение на отдых, но с пребыванием в расположении части. Я сходил за Леной, которую отпустили беспрекословно: в медсанбате не было большой загрузки, а с моими приходами к Лене уже свыклись. Мы побыли немного в дивизионном клубе и в темноте по тропке, которую узнавали "на ощупь", пришли в саперный батальон. Долго стояли возле домиков, наблюдая небо. Оно было закрыто облаками и лишь в одном месте, где пробивался лунный свет, было видно, что облачный слой тонок с неровными просветами, края которых окрашивались луной в светло-оранжевый цвет. Временами в просветах показывалась неполная оранжевая луна и тут же исчезала. Необычная картина завораживала, тревожила.
Порядком намерзшись, мы зашли в домик. Он был не давно рубленный, ещё сыроватый, пахнущий лесом. Уютно гудела железная печка, потрескивали горящие дрова. Мы не зажигали светильник, довольствуясь слабым светом от печки. Сидели на единственной мебели - высоком топчане с аккуратно заправленной постелью. Дежурил Брейляну. Я велел ему принести поболее дров и сказал, что за печкой буду следить сам. Лена напевала несильным приятным го лосом песню, которая очень нравилась мне:
"Лунный свет и запах тополей,
Он пришел из города, а я от полей..."
Я просил ее раздеться и спрятаться под теплое одеяло (откуда оно взялось?!), но она отказалась наотрез. Хотел помочь ей снять сапоги, но она ни за что не соглашалась, и я подумал, что, может быть, у нее что-то не в порядке с ногами. Лена не делала попытки уйти, но и не сдавалась "на милость победителя". Не жаловалась она и на здоровье. Тогда я резко сказал, что уложу ее в постель прямо в сапогах. Это возымело действие. Лена нервно заговорила. Она стала рассказывать, что у нее уже был мужчина и как это все случилось и как она кается, что она не виновата... Я был поражен. Мне и в голову не приходило выслушивать ее исповедь. Мне не нужно было ее прошлое. Здесь, на войне, мы, уже перешагнувшие двадцатилетие, были очень взрослыми, и требовать друг от друга невинности было наивно, несерьезно, смешно, просто ненужно. Рассказ Лены не был сумбурным. Он был придуман и продуман, явно неправдивый, рассчитанный на сострадание к бедной жертве. Я боялся ее остановить, чтоб не обидеть, и не мог слушать ее. Сидел согнувшись, закрыв глаза и раскачиваясь, как от зубной боли. Лена не замечала моего состояния. Я понимал, что Лена человек не лживый и ее рассказ лишь форма зашиты от тяжести окружающих условий. Наверное, мама воспитывала ее в понятии девичьей нетронутости до "настоящей" встречи, но жизнь безжалостно смяла все догмы довоенного времени. Потрясение и усталость сломили меня. Я с ужасом почувствовал, что у меня уже нет настоящего желания. И то, от чего рождаются дети, не произошло. Это была первая трещина в нашем ещё не окрепшем союзе.
https://proza.ru/2022/07/26/14
Предыдущая часть:
Продолжеиеследует