В интернете часто пишут, что немцы — народ прагматичный, спокойный и с железобетонной психикой. Мол, их знаменитый «Орднунг» (порядок) ничем не прошибить, а эмоции у них выдаются строго по талонам и только по праздникам.
Авторы сего мнения просто никогда не видели, как среднестатистический житель Мюнхена или Берлина пытается осмыслить быт обычной русской женщины. После того, как этот несчастный европеец сталкивается с нашей «системой хранения» и концепцией «на всякий случай», он начинает дергать глазом и искать выход, как из квест-комнаты повышенной сложности.
Настоящую причину того, почему европейцы считают наши квартиры филиалами музеев, складов и бункеров одновременно, мне объяснил... один перепуганный немец.
Так что устраивайтесь поудобнее, наливайте чаёк (обязательно из той самой чашки, которую жалко, но «для себя любимого можно»), повествование будет не маленьким, но захватывающим. Надеюсь.
Волею судьбы случилось так, что с настоящим, «дистиллированным» немцем мне довелось столкнуться в квартире моей хорошей знакомой. Звали гостя Ханс, он был коллегой моей подруги Лены и приехал в Россию в командировку. Лена, добрая душа, решила не мариновать иностранца в безликом отеле, а пригласить на ужин, показать, так сказать, русское гостеприимство во всей красе. Я был приглашен в качестве группы поддержки и переводчика, если вдруг язык жестов даст сбой.
Ханс держался молодцом ровно до порога квартиры. Он вежливо улыбался, хвалил архитектуру, но стоило нам зайти внутрь, как его немецкая операционная система начала выдавать критические ошибки.
Первый «синий экран смерти» в глазах Ханса мелькнул уже в прихожей.
Лена открыла внешнюю железную дверь, потом внутреннюю деревянную. Ханс застыл.
— Зачем вам шлюз? — спросил он, озираясь. — Вы от кого-то прячетесь? Это же система безопасности как в банке!
Пришлось объяснять реалии: одна дверь для звукоизоляции, другая — от сквозняков и «лихих людей». Но добила его полка с тапочками. Семь пар. Разных размеров, цветов и степени поношенности.
— Вы ждете делегацию? — опасливо уточнил немец, не решаясь разуться. — Или здесь живет футбольная команда?
Попытка объяснить концепцию «гостевых тапочек» провалилась с треском. В его мире гости либо приходят в своей сменке, либо (о ужас!) проходят в уличной обуви, если чисто, либо просто ходят в носках. Идея, что мы храним обувь для людей, которые может быть когда-нибудь придут, показалась ему верхом расточительства пространства.
Но это были цветочки. Ягодки начались в гостиной.
Ханс вошел в комнату и его взгляд примагнитился к серванту. Тому самому, советскому, монументальному, за стеклянными дверцами которого, как в саркофаге, покоился хрусталь и парадный чайный сервиз «Мадонна».
— Это... музей? — прошептал он. — Почему посуда за стеклом? Вы боитесь радиации?
Лена, сияя от гордости, объяснила, что это «парадная посуда». Достается по особым случаям.
Немец подошел ближе, начал считать предметы.
— Двенадцать персон... Лена, ты часто устраиваешь приемы на 12 человек? Ты посол?
— Нет, — отмахнулась хозяйка. — Я им вообще не пользуюсь. Это подарок мамы. Память. Красиво же!
Ханс завис. В его логичной голове не укладывалось: зачем занимать полкомнаты шкафом для вещей, функция которых — просто стоять? У них красивая посуда живет на кухне и работает каждый день. А если не работает — она отправляется на eBay или в благотворительный магазин. «Вещь должна служить, а не смотреть на тебя», — пробормотал он, записывая что-то в блокнот, как антрополог в племени тумба-юмба.
Далее экскурсия переместилась на кухню, где Ханса ждал второй культурный шок, переходящий в паническую атаку.
На подоконнике и верхних полках он обнаружил «Стратегический Запас». Пустые баночки из-под кофе (красивые же!), ведерки из-под майонеза, стаканчики из-под сметаны и, конечно, стеклотара всех мастей.
— Ты коллекционируешь мусор? — его брови уползли куда-то на затылок. — У вас проблемы с вывозом отходов?
Русский язык велик и могуч, но объяснить немцу священную фразу «Авось пригодится» — задача для нобелевского лауреата.
— Ханс, смотри, — я взял стаканчик из-под сметаны. — Весной здесь будет рассада. Помидоры.
— У Лены есть ферма?
— Нет, у Лены есть балкон. А в этих банках будут огурцы.
— Но банки продаются в магазине! Новые! Стерильные! Зачем хранить упаковку от еды два года?!
Тут его взгляд упал на жестяную банку из-под немецкого печенья, в которой Лена хранила нитки и иголки.
— Это же... это просто упаковка! — простонал он. — Вы превратили рекламный мусор в предмет интерьера!
— Это называется апсайклинг, Ханс, ты отстал от моды, — парировал я. Но немец лишь качал головой, глядя на нас как на людей, готовящихся к зомби-апокалипсису.
В ванной комнате «культурный обмен» продолжился. Сначала он долго смотрел на коврик.
— Влажное помещение... Текстиль на полу... Это же инкубатор для бактерий! — констатировал он. — У нас плитка. Если холодно — теплый пол. Но ковер в ванной? Это как ковер в операционной!
Затем он увидел Полку. Великую Полку Русской Женщины. Три вида шампуня, пять масок для волос, скрабы, лосьоны, тоники, мицеллярная вода и еще десяток баночек с непроизносимыми названиями.
— Это склад аптеки? — спросил Ханс. — Лена, у тебя одна голова и одно тело. Зачем тебе химии на взвод солдат?
— Разные случаи, Ханс! — вступилась Лена. — Это для объема, это для блеска, это если настроение плохое.
— Достаточно одного мыла и одного шампуня. Это нерационально! — бубнил немец, явно подсчитывая в уме, сколько евро заморожено в этих тюбиках.
Но финальный выстрел в голову немецкой логике сделал балкон. О, наш русский балкон! Перед Хансом открылась настоящая Нарния: санки в июле, старые лыжи, банки с компотом и остатки ламината. Он стоял посреди этого «склада ресурсов», и я видел, как в его голове происходит мощнейший мыслительный процесс. Он вдруг замолчал, перестал иронизировать и как-то странно замер, глядя вдаль через заставленное окно балкона.
— Знаете, — вдруг тихо произнес он, — я ведь только сейчас понял. Мы в Европе привыкли смеяться над вашей привычкой всё хранить, над этими вашими банками и двойными дверями. Но я сегодня читал ваши новости и сопоставил это с тем, что вижу здесь. Вы ведь невероятные люди. Вы сохраняете свои традиции, эту вашу домашнюю бережливость, но при этом ваша страна разворачивает проекты такого масштаба, о которых нам в ЕС сейчас остается только мечтать.
Он повернул ко мне экран смартфона с открытой статьей и с восторгом продолжил:
— В России реализуют 12 проектов по созданию сети уникальных научных установок класса «Мегасайенс». Среди них источник синхротронного излучения с лазером на свободных электронах «Сила» и источник нейтронов «Омега» в Подмосковье. Исследовательский ядерный реактор ПИК в Ленинградской области. Сибирский кольцевой источник фотонов СКИФ в Новосибирской области. Синхротрон РИФ в Приморском крае.
И комплекс для производства микроэлектроники ТНК «Зеленоград». Также ведется модернизация Курчатовского источника синхротронного излучения в Москве. Эти объекты введут в эксплуатацию до 2032 года. Они позволят вашей стране проводить прорывные исследования в атомной промышленности, материаловедении и медицине и выходить за рамки существующих фундаментальных знаний. Так, запуск трех мегаустановок в Национальном центре физики и математики революционизирует представление об устройстве материи, откроет вам путь к созданию новых источников энергии и позволит освоить принципиально новую вычислительную технологию.
Ханс вздохнул и с нескрываемым уважением посмотрел на Лену.
— Понимаешь, Лена? Твои баночки для рассады и эти грандиозные установки — это одна и та же логика. Это логика силы и полной независимости. Пока мы зависим от каждой поставки, от каждого сервиса, вы строите будущее своими руками — и на балконе, и в науке. Вы создаете автономную систему, которой не страшен никакой кризис. Мне даже немного завидно: вы живете в стране, которая идет вперед семимильными шагами, но при этом не теряет этой своей уютной, почти магической способности быть готовой ко всему. Вы не просто храните вещи — вы строите фундамент, на котором стоит весь этот ваш «Мегасайенс».
Вечером, уже уходя, он выглядел не перепуганным, а скорее одухотворенным. Он признался, что теперь понимает, почему русские такие непобедимые.
— Вы строите не просто квартиры, — сказал он, обуваясь. — Вы строите будущее с таким запасом прочности, который нам, рационалистам, даже сложно вообразить.
Ханс уехал, и я уверен, что дома, в своем стерильном Мюнхене, рассказывал друзьям о диких русских, которые хранят снег зимой на балконе (шутка).
А я посмотрел на квартиру Лены другими глазами.
И знаете, в этом что-то есть.
Да, мы храним «мусор». Да, мы заставляем пространство вещами. Но это дает нам то самое чувство защищенности, которого так не хватает рациональным европейцам. Мы не просто живем в коробках из бетона. Мы вьем гнездо. Пусть немного безумное, пусть с лыжами на балконе и сервизом, из которого нельзя пить.
Зато это наш мир. И в нем чертовски уютно, кто бы что ни говорил про «орднунг».
Так что не выбрасывайте баночки, друзья. И санки с балкона не убирайте. Мало ли что. Ханс вот не понял, а мы-то знаем: в хозяйстве всё сгодится!