Я помню этот день так, будто он был вчера. Хотя нет — вру. Я помню его лучше, чем вчера. Потому что вчера я уже ничего не помню толком, а вот тот сентябрьский вечер девяносто второго года застыл во мне навсегда, как янтарь.
Мы стояли на перроне екатеринбургского вокзала. Алексей держал мою руку так крепко, что пальцы побелели. Я смотрела на него и думала: как же он похорош в этой новой куртке, которую купил специально к отъезду. Тёмные волосы чуть растрепались от ветра, глаза смеялись, хотя я видела — ему тоже тяжело.
— Валь, ну что ты как на похоронах? — он притянул меня к себе, уткнулся носом в мои волосы. — Три месяца, максимум четыре. Заработаю нормальные деньги, вернусь — и сразу в загс. Договорились?
Я кивнула, комок в горле не давал говорить.
— Обещаешь? — я всё-таки выдавила из себя.
— Клянусь, — он поднял три пальца, как пионер. — Вернусь, Валечка. Куда я денусь от такой красавицы?
Поезд давал третий звонок. Проводница уже нетерпеливо смотрела на нас. Алексей быстро поцеловал меня — раз, два, три — в губы, в нос, в лоб. Подхватил сумку и запрыгнул на подножку.
— Жди! — крикнул он уже из тамбура.
— Буду! — крикнула я в ответ.
И поезд тронулся. Я бежала вдоль перрона, махала рукой, пока не закончилась платформа. А потом стояла и смотрела на красные огни, уходящие в темноту. Стояла, пока охранник не сказал, что пора закрываться.
Первый месяц я жила как во сне. Работала в больнице, меняла постельное бельё больным, ставила капельницы, мыла полы. Всё механически. Вечерами перечитывала его единственное письмо — пришло через две недели после отъезда. Коротенькое, на листочке в клеточку, вырванном из блокнота.
«Валюша моя, доехал нормально. Здесь холодно жуть, но народ хороший. Работы много. Скучаю. Целую. Твой Лёша».
Я спала с этим письмом под подушкой.
Второй месяц прошёл. Третий. Четвёртый. Писем больше не было. Я писала сама — раз в неделю, длинные письма, рассказывала про работу, про то, как соседка тётя Клава завела кота, про первый снег. Отправляла по адресу, который он мне оставил. Ни одно не вернулось. Значит, доходят же?
— Валька, да брось ты его ждать, — говорила моя подруга Светка. — Нашёл там, на севере, кого-нибудь. Или бабки прокутил. Мужики они такие.
— Нет, — я мотала головой. — Лёша не такой. Он обещал.
— Все обещают, — вздыхала Светка. — А потом…
Но я не слушала. Я верила.
Прошёл год. Потом второй. У Светки родился ребёнок. Потом второй. Меня повысили, я стала старшей медсестрой. На работе уважали. Главврач говорил: «Валентина Петровна, надёжная как танк». А дома я всё так же перечитывала то единственное письмо. Углы уже истрепались, буквы побледнели.
Не знаю, как это получилось, но я начала ходить на вокзал. Каждый год, в тот самый день — двадцать третье сентября. Приходила к семи вечера, когда приходит поезд с севера. Стояла на том же перроне. Смотрела, как выходят люди. Мужчины в тёплых куртках, с сумками, уставшие. Кого-то встречают, кто-то идёт один.
Я смотрела на каждого. Вдруг?
В первые годы я ещё одевалась красиво. Надевала то самое голубое платье, в котором провожала его. Красила губы. Делала причёску. Потом перестала. Зачем? Приходила в обычной куртке, в платке. Стояла, как памятник.
— Опять пришла, Валентина Петровна? — спрашивала меня Маша, девушка из киоска с газетами. Она уже лет десять тут работала, знала меня.
— Пришла, — кивала я.
— Может, кофе? Холодно же.
— Спасибо, Машенька. Не надо.
Я не могла объяснить, зачем я это делаю. Разумом понимала — абсурд полный. Но сердце… сердце говорило: приди. Вдруг именно сегодня.
Прошло десять лет. Потом пятнадцать. Я вышла на пенсию. Седые волосы, морщины у глаз. В зеркале смотрела на себя и думала: а он бы меня узнал? Я же старая стала.
Но всё равно приходила. Двадцать третье сентября, семь вечера. Как на работу. Только без выходных не бывает.
Люди на вокзале уже все меня знали. Кто-то здоровался. Кто-то просто кивал. А один раз подошла молоденькая журналистка, из местной газеты.
— Здравствуйте! А правда, что вы уже двадцать лет ждёте человека?
— Правда, — ответила я.
— А можно интервью? Такая красивая история любви!
— Нет, — я покачала головой. — Не надо никаких интервью. Это моё личное.
Она расстроилась, но отстала.
Светка звала меня замуж. Несколько раз. Были мужчины — хорошие, работящие. Один водитель автобуса, Виктор. Приносил цветы, приглашал в кино. Другой — сосед снизу, вдовец Пётр Иванович. Тихий такой, интеллигентный. Читал стихи.
— Валь, ну сколько можно? — Светка хваталась за голову. — Жизнь проходит! Ты красивая, ещё молодая. Пётр Иванович же такой хороший!
— Не могу, Светка, — я отворачивалась. — Не могу я. Как буд то предам.
— Кого предашь? Того, кто тебя бросил?
— Он не бросал. Он обещал вернуться.
— Господи, — Светка всплескивала руками. — Ты с ума сошла, Валька. Нет его уже, поняла? Нет! Или нашёл другую, или… Забыл давно. А ты…
Но я не могла. Не могла впустить в сердце другого. Там было занято. Всё занято — Лёшей.
Прошло двадцать пять лет. Потом двадцать восемь. Я превратилась в городскую легенду. Слышала, как молодёжь шепчется, показывая на меня пальцем:
— Смотри, это та бабуля, которая на вокзале вечно торчит. Типа, жениха ждёт. Странная какая-то.
Смеялись. Фотографировали на телефоны. Мне было всё равно.
А потом случилось то, что изменило всё.
Это был две тысячи двадцать второй год. Мне исполнилось шестьдесят три. Возвращалась я как-то с рынка, сумки тяжёлые. Зашла в подъезд, а там объявление: «Приглашаем на встречу ветеранов северных экспедиций девяностых годов. Культурный центр, зал номер три».
Сердце ёкнуло так, что сумки из рук выпали. Картошка покатилась по ступенькам.
Северные экспедиции. Девяностые годы. Это же… это же туда ехал Лёша!
Я не помню, как дотащила сумки до квартиры. Села на кровать, руки тряслись. Встреча через неделю. Может, там кто-то знает? Может, расскажут?
Эта неделя тянулась бесконечно. Я не спала, не ела. Только представляла, как войду в зал, как спрошу: «Вы знали Алексея Громова? Он же работал на севере, в девяносто втором?»
И они скажут: «Да, конечно! Он же здесь, с нами! Вот, подождите, сейчас позовём!»
И он войдёт. Постаревший, седой, но это будет он. Мой Лёша. И всё встанет на свои места.
Я выбрала лучшую кофточку — белую, с кружевным воротничком. Накрасилась. Причесалась. Посмотрела в зеркало и вздохнула. Старая я стала. Совсем старая.
Культурный центр находился на окраине. Я ехала на автобусе, зажав в руках сумочку. В зале было человек тридцать. Пожилые мужчины, некоторые с жёнами. Разговаривали, смеялись, вспоминали.
Я подошла к одному — крепкий дядька с бородой, в клетчатой рубашке.
— Извините, пожалуйста, — голос мой дрожал. — Вы не знали Алексея Громова? Он работал на севере, в девяносто втором году.
Мужчина нахмурился, задумался.
— Громов… Алексей Громов… — он повернулся к соседу. — Серёг, ты Лёху Громова помнишь?
Сосед, худой, в очках, кивнул.
— Помню. А что?
— Вот женщина спрашивает.
Я шагнула ближе.
— Вы его знали? Где он? Он здесь?
Они переглянулись. И я поняла. По их лицам поняла — ещё до того, как они открыли рты.
— Садитесь, — тихо сказал тот, в очках. — Садитесь, пожалуйста.
Я села. Ноги подкосились.
— Лёша… — он помолчал. — Лёша погиб. Это было в октябре девяносто второго. Несчастный случай на производстве. Завалило плитами. Мы… мы пытались откопать, но не успели.
Мир поплыл. Я слышала его голос как через вату.
— Там всё было сложно, понимаете? Девяностые годы, разруха. Его родителей мы не могли найти. Адреса путались. А потом… потом время прошло, и мы подумали, что семья уже знает. Простите нас. Мы не хотели…
Я встала. Или попыталась встать. Кто-то подхватил меня под руку.
— Вам плохо? Воды принести?
— Нет, — я прошептала. — Спасибо. Я пойду.
Как я дошла до дома — не помню. Очнулась уже в своей квартире, на диване. Всё ещё в кофточке, в туфлях.
Тридцать лет.
Тридцать лет я ждала мёртвого человека.
Он погиб через месяц после отъезда. А я… я писала ему письма. Стояла на вокзале. Отказывала хорошим мужчинам. Жила в иллюзии.
Тридцать лет моей жизни — в пустоту.
Первые дни я не вставала с кровати. Лежала и смотрела в потолок. Светка приходила, пыталась накормить.
— Валька, ну скажи хоть что-нибудь. Валь, родная.
Но я молчала. Что говорить? О чём?
Потом пришла злость. Я кричала — на стены, на себя, на весь мир. Как я могла быть такой дурой? Как могла верить тридцать лет? Надо было жить! Надо было выйти замуж, родить детей, быть счастливой! А я…
Я разорвала то письмо. Наконец-то. Разорвала на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро.
И заплакала. Рыдала так, что соседи стучали в стену.
Прошло ещё несколько недель. Я похудела, осунулась. Светка волновалась не на шутку.
— Валь, может, к психологу? А? Поговоришь с кем-то?
— Не надо, — я покачала головой. — Пройдёт.
Но проходило медленно. Очень медленно.
Однажды вечером я сидела у окна и смотрела на улицу. Шёл дождь. Редкие прохожие спешили под зонтами. И вдруг я подумала: а ведь я его любила. По-настоящему. Без расчёта, без условий. Просто любила.
И эта любовь была настоящей. Пусть он умер, пусть не вернулся — но она была. Есть. До сих пор есть.
И я поняла — я не зря прожила эти годы. Да, можно было иначе. Можно было забыть, найти другого, родить детей. Но я выбрала любовь. Верность. Память.
Это тоже была жизнь. Моя жизнь.
Утром я проснулась и решила: хватит. Хватит оплакивать то, чего не изменить. Надо жить дальше. Сколько мне там осталось? Пять лет? Десять? Двадцать, если повезёт?
Надо жить.
Я вспомнила про санаторий. Тот самый, где мы познакомились с Лёшей. Это было летом восемьдесят девятого. Я тогда работала там медсестрой на практике. А он приехал отдыхать после армии. Высокий, загорелый, с улыбкой до ушей.
«Девушка, а вы танцуете?» — спросил он меня на вечерней дискотеке.
«Танцую», — ответила я. И мы танцевали до утра.
Санаторий работал до сих пор. Я позвонила, узнала — можно приехать на выходные.
Ехала на автобусе. Смотрела в окно на осенний лес. Жёлтые берёзы, красные осины. Красота какая. А я столько лет этого не замечала.
В санатории почти ничего не изменилось. Те же корпуса, та же столовая. Даже танцплощадка на месте, только заброшенная уже.
Я гуляла по территории. Села на скамейку у пруда — на той самой, где мы сидели с Лёшей. Он говорил тогда: «Выйдешь за меня замуж, Валь?»
«Выйду», — смеялась я. «Только сначала познакомься с моими родителями».
«Познакомлюсь, — кивал он. — Со всеми познакомлюсь. Лишь бы ты согласилась».
Я сидела и плакала. Но это были другие слёзы. Не горькие. Светлые.
Вечером в столовой я заметила мужчину. Сидел один, пил компот, смотрел в окно. Пожилой, лет под семьдесят. Седые усы, добрые глаза.
Он поймал мой взгляд и улыбнулся.
— Одна отдыхаете?
— Одна, — кивнула я.
— Я тоже, — он вздохнул. — Жена умерла два года назад. Вот решил приехать сюда, где мы когда-то вместе были.
— Понимаю, — сказала я тихо.
Мы разговорились. Его звали Михаил Степанович. Он был учителем, всю жизнь преподавал математику. Рассказывал про жену, про детей, внуков. Говорил просто, без надрыва. И я слушала. А потом рассказала про Лёшу.
Всё рассказала. Про вокзал, про тридцать лет ожидания, про недавнюю правду.
Он слушал молча. Потом положил свою руку поверх моей.
— Вы сильная женщина, — сказал он. — Очень сильная. Не каждый способен так любить.
— Или так глупо прожить жизнь, — горько усмехнулась я.
— Нет, — он покачал головой. — Любовь никогда не бывает глупостью. Даже если она приносит боль.
Мы просидели в столовой до позднего вечера. Говорили обо всём — о жизни, о детях (у меня их не было, но я растила племянников), о книгах, о мечтах. Он рассказал, что всегда хотел научиться играть на гитаре, но так и не научился. Я призналась, что мечтала увидеть море, но ни разу не была.
— А почему не поехали? — удивился он.
— Всё ждала, — пожала я плечами. — Думала, поедем вместе.
— Так поезжайте теперь! — он оживился. — Что вам мешает? Годы? Так это ерунда! Моя соседка в восемьдесят два года в Турцию летала. Плавала с маской, представляете?
Я улыбнулась. Впервые за много месяцев — улыбнулась по-настоящему.
На следующий день мы гуляли по лесу. Михаил Степанович нашёл палку-посох, важно шагал впереди, показывая на грибы. Я собирала рыжики в пакет и думала: а ведь хорошо-то как. Тихо, спокойно. И не страшно.
Вечером мы снова сидели в столовой. Он учил меня играть в шахматы. Я путалась, забывала, как ходит конь. Он смеялся, терпеливо объяснял.
— Знаете, — сказал он вдруг, — а вы мне нравитесь.
Я растерялась.
— Михаил Степанович…
— Не в том смысле, — он замахал руками. — Просто как человек. Добрая вы. И честная. Таких мало осталось.
— Спасибо, — прошептала я.
Уезжать не хотелось. Но надо было — работа ждала, хоть и на пенсии, я подрабатывала в поликлинике.
Мы обменялись телефонами. Михаил Степанович пообещал позвонить.
И позвонил. Через неделю. Пригласил в театр. Я долго думала, а потом согласилась.
Мы пошли на спектакль. Классика, Островский. Я давно не была в театре. Сидела в зале, смотрела на сцену и чувствовала — что-то во мне оттаивает. Медленно, по капельке. Но оттаивает.
После спектакля мы пили кофе в маленьком кафе. Михаил Степанович рассказывал анекдоты, смешные истории из школьной жизни. Я смеялась. Господи, как давно я не смеялась так!
— А вы придёте на вокзал в сентябре? — спросил он вдруг.
Я замолчала. Подумала.
— Нет, — сказала я наконец. — Не приду. Больше не нужно.
— Правильно, — кивнул он. — Пора отпускать прошлое.
Но отпускать было сложно. Ближе к сентябрю меня начало тянуть туда, на вокзал. По привычке. Я засыпала и видела перрон, поезд, людей.
Двадцать третье сентября я проснулась в шесть утра. Села на кровати. Ноги сами хотели встать, одеться, пойти.
Но я не пошла.
Вместо этого позвонила Светке.
— Светка, поехали куда-нибудь. Сегодня. Прямо сейчас.
— Ты что, спятила? — удивилась подруга. — Куда?
— Не знаю. Куда угодно. На экскурсию какую-нибудь. По Уралу. Давай!
Светка помолчала.
— Ладно, — сказала она наконец. — У меня как раз выходной. Поехали.
Мы сели в машину Светкиного зятя (он согласился нас отвезти) и поехали. Просто поехали — в сторону гор. Останавливались где попало, фотографировались на фоне скал, заходили в придорожные кафе.
В одном кафе я увидела в витрине пирожки с капустой. Огромные, румяные. Продавщица отвернулась, и я вдруг — сама не знаю, что на меня нашло — быстро схватила один пирожок и сунула в сумку.
Светка ахнула.
— Валька! Ты что?!
— Тихо, — я зашептала, пряча смех. — Пошли отсюда!
Мы выскочили на улицу и рассмеялись. Хохотали как дуры, держась за животы.
— Ты! — задыхалась Светка. — Ты! Валентина Петровна! Пирожки воруешь!
— Ворую! — я вытирала слёзы. — Первый раз в жизни!
И мы смеялись, смеялись, не могли остановиться.
Вечером вернулись домой. Усталые, но счастливые. Я рухнула на диван и подумала: а ведь я жива. До сих пор жива.
С тех пор я начала жить по-другому. Записалась в группу скандинавской ходьбы — гуляли по парку, махали палками, болтали обо всём подряд. Познакомилась с женщинами, такими же пенсионерками. Мы встречались, пили вместе, ходили на концерты.
Михаил Степанович звонил регулярно. Мы встречались раз в неделю. Ходили в кино, в музеи, просто гуляли по городу. Он не настаивал ни на чём большем. И мне это нравилось.
Однажды спросил:
— Валентина Петровна, а вы никогда не жалеете?
— О чём?
— Ну… о тех годах. О том, что ждали.
Я задумалась.
— Знаете, Михаил Степанович, — сказала я наконец, — я думала об этом много. И поняла: я не жалею. Да, можно было прожить иначе. Но я выбрала любовь. Верность. И пусть это кажется кому-то глупостью — для меня это было важно. Это была моя жизнь. Моя любовь.
Он кивнул.
— Вы правы. Это была ваша жизнь. И она была прожита достойно.
Весной я поехала на море. Первый раз в жизни. Села в поезд — совсем другой, не тот, северный — и поехала на юг. С группой туристов, таких же бабушек и дедушек.
Когда увидела море, то заплакала. Стояла на берегу, босиком в воде, и плакала от счастья.
— Красиво, правда? — подошла ко мне женщина из нашей группы.
— Очень, — кивнула я, вытирая слёзы.
— Давно мечтали?
— Всю жизнь.
— Ну вот, — она обняла меня за плечи. — Мечта сбылась.
Да. Сбылась.
Я купалась, загорала, собирала ракушки. По вечерам мы сидели на веранде пансионата, играли в карты, пели старые песни. И я думала: как же хорошо. Как же, оказывается, хорошо просто жить.
Сейчас мне шестьдесят четыре. Волосы совсем седые, в зеркале старушка смотрит. Но глаза… глаза другие. Не потухшие, как раньше. Живые.
Я всё ещё живу одна. Михаил Степанович предлагал съехаться, но я пока не готова. Может, когда-нибудь. А может, и нет. Пусть будет как будет.
Иногда я думаю о Лёше. Вспоминаю его улыбку, его голос. Вспоминаю, как мы стояли на перроне, и он обещал вернуться.
Он не вернулся. Но любовь осталась.
И это тоже важно.
Недавно я проходила мимо вокзала. Остановилась, посмотрела на перрон. Там стояла молодая пара — парень обнимал девушку, что-то шептал ей на ухо. Она смеялась, прижималась к нему.
И я улыбнулась.
Живите, думала я. Живите и любите. Пока можете.
А потом повернулась и пошла дальше. У меня была встреча с подругами, мы собирались в новый парк, который недавно открыли.
Жизнь продолжается. Моя жизнь.
И я благодарна за неё. За каждый день, за каждую минуту.
Даже за те тридцать лет на вокзале.
Потому что это тоже была любовь.
Моя любовь.
________________________________________________________________________________________
🍲 Если вы тоже обожаете простые и душевные рецепты, загляните ко мне в Telegram — там делюсь тем, что готовлю дома для своих родных. Без лишнего пафоса, только настоящая еда и тепло кухни.
👉🍲 Домашние рецепты с душой — у меня во ВКонтакте.