Ольга — «рыжий кукушонок» в родной деревне, женщина с израненным сердцем и стальной волей. Чтобы спасти маленького Витю, от которого все отказались, она идет на обман, фиктивный брак и продажу последней памяти о матери. Но когда судьба наносит новый удар — смертельную болезнь сына — на пыльной трассе появляется та, кто предложит Ольге сделку. Сделку, которая вскроет тайны тридцатилетней давности и заставит мертвых «заговорить».
Главы 1: «Цена чужого неба»
В первой главе мы узнаем, как Ольга решилась на отчаянный шаг — покупку мужа ради спасения ребенка. Мы увидим столкновение чистой материнской любви и циничного деревенского расчета. Почему старинная брошь стала разменной монетой в игре за право называться матерью? И какую цену на самом деле готов заломить «фиктивный» супруг, почувствовавший запах легких денег?
Глава 1: Цена чужого неба
Рассвет над деревней Ольховка всегда был тяжелым, словно пропитанным запахом сырой земли и парного молока. Для Ольги он начинался в четыре утра. Спина ныла, руки в старых мозолях привычно сжимали ручки тяжелых бидонов, но в голове набатом стучала только одна мысль: «Успеть. Только бы успеть».
Два года назад она вырвала Витю из системы. Воспитатели в детском доме смотрели на неё как на сумасшедшую.
— Оля, ты же сама едва концы с концами сводишь! — уговаривала её старая нянечка. — Мальчишка — «аутенок», слова из него не вытянешь. Генетика там темная, нашли у бродяжек. Зачем тебе этот крест? Ты молодая, рыжая, видная — найдешь еще своего человека.
Ольга тогда только плотнее сжала губы. Она видела, как Витя смотрит в окно — не на игрушки, не на других детей, а куда-то в пустоту, словно искал там ответ на вопрос, почему мир так холоден. В его зеленых глазах, обрамленных рыжими ресницами, она видела собственное отражение. Такую же ненужную, такую же «чужую».
Но закон был суров: одинокой доярке ребенка не отдавали. Нужна была семья. И тогда Ольга пошла к Анатолию.
Толик был «первым парнем на деревне» в самом худшем смысле этого слова. Красавец с цыганскими кудрями, бабник и должник, он погряз в кредитах за разбитую по пьяни машину. Ольга нашла его за гаражами, когда он мрачно курил, прикидывая, где достать денег до конца месяца.
— Распишешься со мной. Фиктивно, — сказала она тогда, глядя ему прямо в глаза. — Поможешь пройти опеку, а как мальчик будет дома — разведемся. Я заплачу.
Анатолий тогда расхохотался, пуская дым в лицо:
— Ты, Олька, совсем сбрендила? Откуда у тебя деньги? Ты ж на ферме за палочки работаешь.
Вместо ответа Ольга достала из кармана старый носовой платок. Развернула его медленно, торжественно. На ладони вспыхнуло маленькое солнце. Брошь в виде жар-птицы, усыпанная мелкими камнями, с огромным, как капля крови, рубином в центре.
— Это от матери. Приёмной. Она сказала: продашь, когда жизнь за горло возьмет. Видно, взяла, — голос Ольги дрогнул, но рука не шелохнулась.
Толик прищурился. Он ничего не понимал в ювелирке, но от этой вещи исходила такая мощь, что у него зачесались ладони.
— Половину сразу, — буркнул он. — И в деревне чтоб ни звука. Скажем, любовь у нас… внезапная.
…Свадьба была тихой и странной. В загсе города Ольга стояла в простом ситцевом платье, а Анатолий постоянно оглядывался, боясь встретить знакомых. Деньги от продажи броши Ольга делила дрожащими руками. Ювелир в городе, старый еврей с печальными глазами, долго рассматривал украшение через лупу, а потом посмотрел на Ольгу с какой-то странной жалостью.
— Деточка, вы понимаете, ЧТО вы продаете? — спросил он.
— Я понимаю, КОГО я покупаю, — ответила она. — Своего сына.
Денег хватило, чтобы закрыть часть долгов Толика и создать «видимость благополучия» для комиссии. Витя переехал к ней.
Первые месяцы были похожи на сон. Мальчик молчал. Он забивался под стол и часами смотрел, как Ольга готовит нехитрый ужин.
— Витенька, смотри, блинчики… с медом, как ты любишь, — шептала она, опускаясь перед ним на колени.
Он не отвечал. Но однажды, когда она заснула прямо в кресле от усталости, Ольга почувствовала на своей руке маленькую, прохладную ладошку. Витя не обнял её, нет. Он просто положил руку сверху, признавая её своей. В ту ночь Ольга плакала — впервые за много лет.
Но Анатолий, почувствовав вкус легких денег, быстро превратился из спасителя в палача.
— Слышь, «жена», — он ворвался в дом без стука, когда Витя уже спал. От Толика пахло дешевым перегаром. — Кредиторы прижали. Вторую часть давай.
— Толя, мы договаривались: после окончательных документов об усыновлении. Осталось всего две недели, — Ольга встала перед дверью в комнату сына, загораживая проход.
— Мне плевать на твои бумажки! — Толик шагнул к ней, нависая всей своей мощью. — Я в этой комедии за гроши участвовать не нанимался. Закладывай дом. Или я завтра иду в опеку и говорю, что наш брак — липа. Мальчишку заберут в тот же вечер. Представляешь, как он там будет? Без своих блинчиков?
Ольга почувствовала, как внутри всё заледенело. Это был страх, первобытный и липкий. Она видела перед собой не человека, а зверя, который почуял слабость.
— У меня нет денег, Толя. Всё, что было от броши, я отдала тебе и отложила Вите на школу.
— Значит, иди на трассу. Торгуй чем хочешь. Молоком, собой — мне без разницы. Через неделю не будет суммы — ты знаешь, что я сделаю.
Он ушел, с грохотом захлопнув дверь. Ольга сползла по косяку на пол. В темноте кухни она казалась маленькой рыжей искрой, которая вот-вот погаснет.
— Мама? — тихий голос из комнаты заставил её вздрогнуть.
Витя стоял в дверном проеме, прижимая к груди старого тряпичного медведя. Он всё слышал. Его глаза, такие взрослые и печальные, светились в темноте.
— Всё хорошо, сынок. Ложись. Мама что-нибудь придумает. Мама всегда что-нибудь придумывает.
Она еще не знала, что настоящая беда впереди. Она не знала, что через несколько дней Витя упадет в обморок прямо на школьном дворе, и врач в районной больнице, листая его медкарту, скажет: «Порок сердца. Тяжелый. Операция нужна была еще год назад. Где вы были раньше?»
Она не знала, что сумма, которую запросит Толик, покажется ей жалкими копейками по сравнению с тем, что потребуется для спасения жизни ребенка.
На следующее утро Ольга вышла на трассу. С двумя тяжелыми бидонами молока. Она стояла у самой кромки асфальта, провожая взглядом пролетающие мимо дорогие иномарки. Ветер трепал её рыжие волосы, пыль летела в лицо, а в кармане лежала записка от врача с перечнем необходимых лекарств.
Триггер сработал. Она больше не была просто женщиной. Она стала львицей, защищающей своего львенка.
И когда черный лакированный автомобиль начал медленно притормаживать у её импровизированного прилавка, Ольга еще не догадывалась, что в этом авто сидит женщина, которая разрушит её жизнь до основания, чтобы потом собрать её заново из осколков.
— Молоко почем, дочка? — раздался властный, но странно знакомый голос из приоткрытого окна.
Ольга подняла голову. На неё смотрели глаза — такие же зеленые, как у неё самой. Только в них не было тепла, лишь бесконечная, выжженная годами пустыня.
«Сделка на краю пропасти»
В этой главе маски начинают трескаться. Ольга сталкивается с ледяным высокомерием Ирины Константиновны, но за блеском дорогих украшений она видит нечто пугающее — родственное одиночество. Почему богатая женщина решает променять роскошный отель на полуразвалившуюся избу доярки? Какую цену придется заплатить Ольге за свою гордость, когда жизнь Вити начнет утекать сквозь пальцы прямо на глазах у незваной гостьи? И какую тайну хранит старый шрам на руке Ирины?
Глава 2: Сделка на краю пропасти
Пыль от пролетевшей фуры еще не осела, когда тяжелое стекло черного «Мерседеса» бесшумно опустилось. Ольга невольно зажмурилась — блеск хрома и лака слепил глаза, привыкшие к серости ольховских будней. Из недр прохладного, пахнущего дорогим парфюмом салона на неё смотрела женщина.
Она была идеальной. Каждая прядь уложена волосок к волоску, на шее — шелковый платок, стоимость которого, наверное, равнялась годовой зарплате всей фермы. Но Ольга смотрела не на платок. Она смотрела в глаза. И в этот момент её обдало не холодом кондиционера, а каким-то жутким, потусторонним узнаванием.
— Сколько за всё? — голос незнакомки был сухим, как треснувшая на солнце земля.
— Триста рублей за банку, — выдавила Ольга, поправляя выбившийся рыжий локон. Руки дрожали. — Свежее. Утреннее. Сама доила.
Женщина не шелохнулась. Она продолжала рассматривать Ольгу с какой-то странной, почти болезненной жадностью. Так смотрят на призраков или на давно потерянные вещи, которые вдруг нашлись на чердаке.
— Я куплю всё. И банки, и молоко. И твое время, — вдруг произнесла дама.
Ольга нахмурилась, прижимая к себе пустую сумку.
— Я не продаюсь. Молоко берите, если нужно. А время у меня только для сына.
— Сын… — женщина повторила это слово так, будто пробовала его на вкус. — Рыжий? Как ты?
Ольга похолодела. В деревне каждый знал её историю, но эта городская… откуда она может знать?
— Какое вам дело? Берите молоко или уезжайте. Не мешайте работать.
Вместо ответа незнакомка открыла дверь и вышла из машины. Она ступила на пыльную обочину в своих туфлях из нежнейшей замши, и Ольге стало физически больно за эту обувь. Это было так неуместно здесь, среди сорняков и бензинового угара.
— Меня зовут Ирина Константиновна, — она подошла вплотную. — И мне не нужно ваше молоко, Ольга. Мне нужно место, где я смогу вспомнить, как это — просто дышать.
Ольга отступила на шаг. В голове зашумело. В кармане жег бедро список лекарств для Вити. Анаприлин, верошпирон… слова, похожие на заклинания, за которыми стояли огромные деньги.
— В пяти километрах отсюда есть гостиница «Заря». Там и дышите, — огрызнулась Ольга.
Ирина вдруг горько усмехнулась. Её холеное лицо на мгновение исказилось, и под маской бизнес-леди Ольга увидела глубокие морщины вокруг глаз — морщины не от возраста, а от непролитых слез.
— В «Заре» пахнет хлоркой и несбывшимися надеждами. А мне нужно… — она обвела рукой горизонт. — Мне нужно к вам. В ту комнату, что пустует. Я заплачу десять тысяч в день.
Ольга замерла. Десять тысяч. За десять дней она соберет на обследование в городе. За месяц — на первую часть операции. Это было безумие. Это был крючок, на который её ловили, как глупую рыбешку. Но за спиной стоял Витя. Витя, который вчера ночью шептал: «Мама, в груди птица бьется, ей тесно…»
— У меня нет удобств. Туалет на улице. Вода из колодца, — Ольга пыталась спасти остатки своей независимости.
— Я знаю, что такое колодец, — тихо сказала Ирина. — Поверь, я знаю это лучше, чем ты думаешь.
…Они ехали к дому в гробовом молчании. Ирина сидела на заднем сиденье, глядя в окно на покосившиеся заборы, а Ольга вцепилась в ручку двери, чувствуя себя воровкой. Что она делает? Приводит в дом чужого человека. А если это проверка опеки? Если Толик увидит?
Когда машина остановилась у калитки, Витя уже ждал на крыльце. Он стоял, обнимая своего медведя, и в лучах заходящего солнца его волосы казались настоящим пламенем.
Ирина Константиновна вышла из машины и замерла. Её рука непроизвольно метнулась к горлу, сминая шелковый платок. Она смотрела на мальчика так, будто увидела перед собой ангела смерти.
— Мама, кто это? — тихо спросил Витя, прячась за спину Ольги.
— Это гостья, сынок. Она поживет у нас немного.
Ирина не сказала ни слова. Она медленно пошла к дому, мимо грядок с подсохшим укропом, мимо старой яблони. В её походке появилось что-то странное — она больше не была «хозяйкой жизни», она шла как человек, который боится проснуться.
Вечер прошел в тяжелом напряжении. Ольга металась по кухне, пытаясь соорудить ужин из того, что было. Картошка, соленые огурцы, кусок сала. Ирина сидела в углу на табуретке, сложив руки на коленях, и просто смотрела на Витю. Тот рисовал в старом альбоме, изредка поглядывая на незнакомку.
— Почему ты молчишь, малыш? — вдруг спросила Ирина. Голос её дрогнул.
— Он не молчит, — резко ответила Ольга, ставя на стол сковородку. — Он просто выбирает, кому отвечать.
— Он похож на одного человека… — Ирина закрыла глаза. — Такое же упрямое выражение губ. Такая же привычка щуриться.
— В этой деревне все на кого-то похожи, — Ольга села напротив. — Пейте чай, остынет.
В этот момент в дверь с грохотом постучали. Ольга вздрогнула так, что расплескала заварку. Сердце упало в желудок. Это был характерный, тяжелый стук — так стучал только один человек. Анатолий.
— Олька, открывай! Я знаю, что ты дома! У тебя там «Мерседес» у ворот, совсем зажралась, рыжая? — голос мужа разносился по всей улице.
Ольга метнулась к двери, но Толик уже навалился плечом. Он ввалился в кухню, обдавая всех запахом сивухи и дешевого табака. Его глаза, красные и мутные, сразу впились в Ирину.
— Опа… А это кто у нас такая нарядная? Родственница из Москвы? Или покупательница твоего рыжего отпрыска?
— Толя, уйди. У нас гостья, — Ольга пыталась вытолкать его обратно, но он отшвырнул её руку, как назойливую муху.
— Гостья? А доля мужа где? Ты за машину платить собираешься? Мне завтра крайний срок, — он шагнул к столу, бесцеремонно хватая кусок сала. — Слышь, дамочка, а вы в курсе, что эта «святая» мать вас обберет до нитки? Она даже фамильную брошь в ломбард снесла, глазом не моргнула.
Ирина Константиновна медленно подняла голову. В её взгляде не было страха. В нем было такое ледяное презрение, что Толик на секунду поперхнулся.
— Мужчина, — её голос прозвучал как удар хлыста. — Уйдите из дома. Вы пугаете ребенка.
— Ой, какие мы нежные! — Толик заржал, но к Ирине подходить не решился. — Витёк, иди к папке! Смотри, что принес! — он полез в карман и достал измятую карамельку.
Витя сжался в комок. Его лицо стало мертвенно-бледным, губы посинели. Он начал хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
— Мама… — прохрипел он. — Сердце… птица… больно…
Ольга бросилась к нему, подхватывая на руки.
— Витенька! Дыши, родной! Дыши!
Она заметалась по комнате в поисках капель. Руки не слушались, пузырьки падали на пол, разбиваясь вдребезги.
— Толя, вон! Вон отсюда, ты его до приступа довел! Убью! — закричала она, теряя рассудок от ужаса.
Анатолий, увидев, что дело принимает серьезный оборот, пробурчал что-то про «больное отродье» и быстро ретировался.
В кухне воцарился хаос. Витя задыхался, его маленькое тело сотрясали судороги. Ольга рыдала, пытаясь влить ему в рот лекарство. И тут Ирина Константиновна подошла. Она не стала охать или давать советы. Она просто взяла мальчика за руку.
Её рука, ухоженная, с безупречным маникюром, крепко сжала маленькую ладошку Вити. И тут Ольга увидела это. На запястье Ирины, под дорогим золотым браслетом, был старый, глубокий шрам — такой оставляют только кандалы или очень тяжелые цепи.
— Тише, маленький. Тише, — зашептала Ирина, и в её голосе вдруг прорезалась такая нежность, от которой у Ольги волосы встали дыбом. — Я здесь. Бабушка здесь…
Витя вдруг затих. Его дыхание выровнялось, судороги прекратились. Он открыл глаза и посмотрел на Ирину. А потом сделал то, чего не делал никогда с чужими людьми — он прижался головой к её плечу.
Ольга замерла у стола, сжимая в руках пустой флакон. Она смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри всё кричит от боли и ревности. И от страшного, холодного предчувствия.
— Вы… вы сказали «бабушка»? — прошептала Ольга.
Ирина Константиновна подняла глаза. В них больше не было пустыни. Там бушевал океан.
— Ольга, завтра мы едем в город. К лучшему кардиохирургу страны. Его зовут Олег Ильич. И поверь мне… он сделает эту операцию бесплатно. Потому что он задолжал мне целую жизнь.
Ольга смотрела на незнакомку и понимала: её мир только что рухнул. И на его обломках начиналось что-то такое, от чего уже нельзя было убежать.
— Кто вы? — Ольга сделала шаг назад. — Откуда вы знаете Олега Ильича?
Ирина встала, всё еще прижимая к себе Витю. Она поправила платок, скрывая шрам на запястье.
— Тридцать лет назад он был рыжим интерном, а я — дурой-санитаркой, которая поверила в сказку. А потом его мать сделала так, чтобы я исчезла. И я исчезла. Но я оставила ему подарок. Подарок, который он так и не увидел.
Ольга почувствовала, как пол уходит из-под ног. Рыжий интерн… зеленые глаза… брошь…
— Это была ваша брошь? С жар-птицей? — голос Ольги превратился в хрип.
Ирина подошла к ней вплотную. В её глазах отражалось пламя керосиновой лампы.
— Это была единственная вещь, которую я смогла передать через ту женщину, что обещала отвезти мою дочь к отцу. Но дочь до отца не доехала. А брошь, как видишь, вернулась ко мне сегодня на трассе. Вместе с тобой, Оля.
В небе над Ольховкой прогремел первый гром. Начиналась гроза. И в свете молнии две женщины стояли друг против друга — зеркальные отражения одной и той же трагедии, разделенной тридцатью годами лжи.
Главы 3: «Эхо чужого сердца»
В этой главе герои покидают Ольховку, но увозят её тайны с собой. Город встречает Ольгу холодным блеском стекла и стали, заставляя чувствовать себя еще более чужой. Состоится главная встреча всей жизни — столкновение Ирины и Олега спустя тридцать лет тишины. Узнает ли знаменитый кардиохирург в измученной доярке свою дочь? Сможет ли Ольга простить человека, чье имя было для неё лишь пустым звуком, а теперь стало единственной надеждой на спасение Вити? И почему генетика сыграет с ними в самую злую шутку?
Глава 3: Эхо чужого сердца
Дождь, начавшийся в Ольховке как спасительная прохлада, к утру превратился в серую, липкую взвесь. Дорога в город казалась бесконечной лентой, на которую наматывались страхи и сомнения. Ольга сидела на заднем сиденье огромного «Мерседеса», прижимая к себе спящего Витю. Мальчик был бледным, почти прозрачным, и только едва заметная дрожь ресниц говорила о том, что он еще здесь, с ней.
Ирина Константиновна сидела впереди, выпрямив спину так, словно в неё вставили стальной стержень. Она не оборачивалась, но Ольга видела её отражение в зеркале заднего вида. Глаза Ирины были сухими и яростными. Она больше не была той женщиной, что вчера сидела на табуретке в деревенской кухне. Она возвращалась в свой мир, чтобы объявить в нем войну.
— Мама… — прошептал во сне Витя.
Ольга вздрогнула. Это слово теперь жгло ей слух. Всю жизнь она считала себя дочерью простых людей, проживших тихую жизнь в Ольховке. А теперь оказывалось, что она — «подарок», который не дошел до адресата. Плод случайной любви и большой лжи.
— Не смотри на меня так, Оля, — вдруг произнесла Ирина, не оборачиваясь. — Я чувствую твой взгляд. Ты думаешь, я бросила тебя?
— Я ничего не думаю, — голос Ольги был хриплым. — Я просто хочу, чтобы мой сын жил. А кто вы, кто мой отец… это сейчас не имеет значения.
Ирина резко обернулась. В её глазах вспыхнула боль, которую не смогли скрыть даже самые дорогие косметические средства.
— Имеет. Поверь мне, имеет. Потому что только он может его спасти. Не только как врач, но и как человек, который должен искупить вину перед тобой.
Город встретил их шумом и суетой. Клиника кардиохирургии Олега Ильича возвышалась над проспектом как замок из стекла и бетона. Здесь всё было пропитано запахом денег, успеха и стерильности. Ольга чувствовала себя здесь неуместной — в своих стареньких джинсах и растянутом свитере она казалась серым пятном на фоне сверкающего холла.
— Слушай меня, — Ирина остановилась перед входом в кабинет главного врача. Она положила руки на плечи Ольги и заглянула ей в глаза. — Сейчас будет больно. Он не знает о твоем существовании. Его мать, твоя бабушка, сделала всё, чтобы он верил, что я сделала аборт и уехала. Будь сильной. Будь моей дочерью.
Дверь распахнулась без стука.
Олег Ильич сидел за огромным столом, просматривая снимки. В свои пятьдесят с хвостиком он выглядел великолепно — благородная седина, рыжеватый отлив бороды (который заставил сердце Ольги пропустить удар) и очки в дорогой оправе.
— Ирина? — он медленно поднялся, и снимки выпали из его рук. Лицо Олега Ильича стало пепельным. — Этого не может быть. Прошло тридцать лет.
— Тридцать лет и семь месяцев, Олег, — Ирина прошла в центр кабинета, ведя за руку Ольгу. — Ты всегда был хорош в расчетах. Посчитай еще раз.
Олег Ильич перевел взгляд с Ирины на Ольгу. Он смотрел так долго, что Ольге захотелось провалиться сквозь землю. Она видела, как в его глазах меняются эмоции: недоумение, неверие, ужас и, наконец, осознание. Сходство было пугающим. Те же глаза, тот же разворот плеч, тот же упрямый подбородок.
— Это… — он не смог договорить.
— Это Ольга. Твоя дочь. Которую твоя мать выбросила на помойку жизни вместе со мной, — Ирина ударила словами, как ножом. — Но мы здесь не за твоим покаянием. Нам не нужны твои алименты за тридцать лет. Нам нужно твое мастерство.
Ольга сделала шаг вперед, выходя из тени Ирины. Она чувствовала, как внутри всё дрожит, но голос её был тверд.
— У моего сына порок сердца. Тетрада Фалло. В районной больнице сказали, что он не доживет до зимы.
Олег Ильич, казалось, перестал дышать. Он был великим врачом, видевшим тысячи смертей, но сейчас перед ним стояла его кровь и плоть, прося о жизни другой его крови.
— Приведите мальчика, — выдохнул он, опускаясь в кресло. Его руки, знаменитые руки хирурга, заметно дрожали.
…Следующие три часа превратились для Ольги в ад. Витю унесли на обследование. Она сидела в коридоре, глядя в одну точку. Ирина ходила взад-вперед, постоянно с кем-то разговаривая по телефону, решая вопросы бизнеса, словно пытаясь отгородиться от реальности рабочими делами.
Наконец, Олег Ильич вышел к ним. Он снял очки и устало потер переносицу.
— Ситуация сложная. Очень сложная. Операция нужна немедленно, завтра утром. Шансы… я не буду лгать, пятьдесят на пятьдесят.
Ольга вскрикнула, закрывая рот ладонью. Ирина замерла.
— Но есть еще кое-что, — Олег Ильич посмотрел на Ольгу с какой-то странной, почти мистической тревогой. — Я взял экспресс-тесты на группу крови и общие маркеры. Оля, ты ведь говорила, что Витя — твой приёмный сын?
— Да. Я усыновила его два года назад. Какое это имеет отношение к делу? — Ольга вскинула голову.
Олег Ильич достал из кармана распечатку и протянул её Ирине.
— Посмотри на это. Мальчик не имеет кровного родства с Ольгой. Это факт. Но… он имеет феноменальное сходство со мной. Те же редкие антигены, та же структура радужки. Ирина, ты помнишь ту историю? Когда ты уезжала… ведь в тот же месяц из нашего роддома пропал ребенок у одной из медсестер? Моя мать тогда была главврачом…
Ирина Константиновна пошатнулась. Цвет её лица стал таким же, как у стен клиники.
— О чем ты говоришь, Олег?
— Я говорю о том, что моя мать была дьяволом в юбке. Она не только выкинула тебя. Она, кажется, вела свою игру. Ольга усыновила Витю в детдоме, куда направляли детей из нашего района. И если мои догадки верны… Витя — не просто твой приёмный сын, Оля. Он — внук моего старшего брата, который погиб в тот же год. Ребенок, которого считали умершим.
В коридоре повисла тишина, такая тяжелая, что казалось, она может раздавить. Ольга смотрела на этих двоих людей, погрязших в тайнах своего прошлого, и чувствовала, как в ней закипает ярость.
— Вы… вы слышите себя?! — она вскочила, и её голос эхом разнесся по стерильному коридору. — Вы ищете совпадения, ищете свои гены, свои грехи! А там, за дверью, лежит маленький мальчик, которому просто больно! Мне плевать, чей он внук! Мне плевать, чья я дочь!
Она шагнула к Олегу Ильичу, тыча пальцем в его накрахмаленный халат.
— Ты — врач! Ты должен его спасти! Не потому, что он твоя «редкая группа крови», а потому, что ты виноват перед ним, перед ней, передо мной! Весь ваш мир построен на лжи, и теперь мой сын за это платит?!
Олег Ильич смотрел на неё, и в его глазах впервые за долгое время появились слезы. Он увидел в Ольге не просто биологическую дочь, а ту силу, которой ему самому не хватило тридцать лет назад, чтобы пойти против матери.
— Я спасу его, — тихо сказал он. — Клянусь тебе. Даже если мне придется отдать ему свое собственное сердце.
В этот момент двери операционного блока распахнулись, и выбежала медсестра.
— Олег Ильич! У пациента в третьем боксе остановка! Кризис!
Ольга похолодела. Это был бокс Вити.
— Нет… — прошептала она, бросаясь к дверям. — Нет! Только не сейчас!
Олег Ильич среагировал мгновенно. Он уже не был стариком с муками совести. Он стал машиной для спасения жизней.
— Оля, останься здесь! Ирина, держи её! — крикнул он на ходу, вбегая в бокс.
Двери захлопнулись. Красная лампа над ними вспыхнула, как капля рубина на той самой броши.
Ольга упала на колени прямо в коридоре. Ирина опустилась рядом, обнимая её за плечи. Две женщины — одна в дорогом кашемире, другая в дешевом хлопке — качались в такт безмолвному горю, превращаясь в единое целое.
— Знаешь… — прошептала Ирина, глядя на красную лампу. — Я ведь тоже стояла так. Тридцать лет назад. Только тогда мне сказали, что ты умерла. Я не верила. Я всю жизнь не верила.
— Если он умрет… — Ольга подняла на неё глаза, полные безумного блеска. — Если он умрет, я не прощу ни тебя, ни его. Никогда.
— Он не умрет, — Ирина сжала её руку так, что хрустнули костяшки. — У него сердце жар-птицы. Оно сгорает, чтобы возродиться. Посмотри на свое запястье.
Ольга посмотрела. Шрам от пальцев гадалки в Ольховке, который, как ей казалось, давно исчез, вдруг снова проступил алым цветом. Пять четких точек. Как печать. Как обратный отсчет.
В этот момент за дверью раздался долгий, непрерывный писк монитора. Звук, который означает конец.
Ольга закричала — страшно, по-звериному, вкладывая в этот крик все свои невыплаканные обиды, всё молоко, проданное на трассе, все холодные ночи в обнимку с больным ребенком.
И вдруг писк оборвался. Сменился ритмичным, тяжелым: Тук… Тук… Тук…
Дверь медленно открылась. Вышел Олег Ильич. Он был весь в поту, шапочка съехала набок. Он посмотрел на Ольгу и медленно кивнул.
— Мы стабилизировали его. Но операцию нужно начинать сейчас. Прямо сейчас. Ночью ждать нельзя.
— Делайте, — сказала Ольга, поднимаясь с колен. — Делайте то, что должны.
Олег Ильич ушел обратно. Ольга повернулась к Ирине.
— А теперь расскажи мне всё. Про родственницу Инну, про смену имен. Расскажи мне, почему я росла в грязи, пока ты пила шампанское в городе. Я хочу знать каждую секунду этой лжи.
Ирина Константиновна вздохнула. Она поняла: час расплаты настал. И этот разговор будет не менее болезненным, чем операция на открытом сердце.
Это четвёртая глава. Здесь мы погружаемся в бездну прошлого, где раскрываются истинные мотивы предательства, и сталкиваемся с новой угрозой, которая пришла из тёмных переулков Ольховки прямо в стерильный мир клиники.
Главы 4: «Осколки разбитого зеркала»
Пока за герметичными дверями операционной Олег Ильич борется со смертью, в холодном коридоре Ирина Константиновна начинает свою исповедь. Ольга узнаёт, как её жизнь стала разменной монетой в большой игре за «чистоту крови». Почему родная бабушка предпочла объявить внучку мертвой? Какую роль в этом сыграла таинственная родственница Инна? Но разговор прерывает появление того, кого здесь не ждали — Анатолий приехал за своей «долей», и он знает о Вите нечто такое, что может изменить ход дела.
Глава 4: Осколки разбитого зеркала
Красный фонарь над дверью операционной горел ровно, как застывший глаз циклопа. В коридоре было так тихо, что Ольга слышала гудение ламп дневного света и прерывистое, свистящее дыхание Ирины.
— Говори, — голос Ольги был лишен эмоций. Это был голос человека, который перешагнул через край и теперь просто ждет, когда дно ударит по ногам. — Ты обещала мне каждую секунду этой лжи. Начни с самого начала.
Ирина Константиновна медленно опустилась на жесткий пластиковый стул. Её холеное лицо в холодном свете клиники казалось маской, вырезанной из слоновой кости.
— Тридцать лет назад я была не «железной леди», Оля. Я была Иришкой — девчонкой из деревни, которая приехала в город за мечтой. Работала санитаркой, мыла полы в этом самом отделении. И влюбилась. Олег тогда был молодым богом — талантливый, рыжий, с глазами, в которых можно было утонуть. Его мать, твоя бабушка, Маргарита Львовна, тогда уже была здесь королевой. Главврач, светило. И она ненавидела меня с первой секунды.
Ирина закрыла глаза, и по её щеке, прорезая слой дорогого тонального крема, скатилась одинокая, горькая слеза.
— Когда я узнала, что беременна, Олег был в восторге. Он хотел идти против всех. Но Маргарита Львовна… она была умнее. Она не стала скандалить. Она просто вызвала меня к себе и сказала: «У Олега блестящее будущее. С тобой он станет рядовым сельским врачом. Ты — камень у него на шее». А потом Олег исчез. Уехал на стажировку, телефон не отвечал. Ко мне пришла Инна — моя дальняя родственница, которая вечно крутилась у Маргариты на побегушках. Она сказала, что Олег отказался от ребенка. Что он женится на дочери министерского чиновника.
Ольга слушала, и в её груди закипала холодная ярость. Она видела эту картину: молодая, напуганная женщина и паутина лжи, сплетенная опытной рукой.
— В роддоме мне сделали укол, — прошептала Ирина. — Сказали, что начались осложнения. Когда я очнулась, Маргарита Львовна стояла надо мной с таким лицом, будто ей очень жаль. «Девочка не задышала, Ирочка. Так бывает». Она дала мне денег и брошь — ту самую жар-птицу. Сказала: «Возьми, это от нашей семьи в знак скорби. Уезжай и начни новую жизнь». Я верила ей, Оля! Я верила и ненавидела Олега все эти годы за то, что он не пришел.
— А Инна? — Ольга шагнула к ней, сжимая кулаки. — Как я оказалась у неё?
— Инна получила огромную сумму, чтобы забрать тебя — живую, здоровую девочку — и исчезнуть. Маргарита не могла убить свою кровь, но и допустить «пятно» на репутации сына не могла. Инна сменила фамилию, переехала в Ольховку и вырастила тебя как «дальнюю сироту-родственницу». Она боялась меня, боялась Маргариты. И только перед смертью, когда совесть начала её душить, она отдала тебе брошь и контакты ювелира. Она знала, что рано или поздно этот артефакт приведет нас друг к другу.
В этот момент в конце коридора раздались тяжелые, шаркающие шаги. Этот звук был абсолютно чужим здесь, в храме медицины. Ольга обернулась и почувствовала, как внутри всё сжалось от отвращения.
В холл вошел Анатолий. На нем была та же грязная куртка, в которой он заявлялся к ней в дом, лицо опухло, а в глазах горел нездоровый, алчный огонек.
— О-о, какая встреча! — он картинно развел руками, обдавая стерильный воздух запахом перегара и дешевых сигарет. — Весь цвет общества в сборе. А я смотрю — машина у ворот знакомая. Дай, думаю, зайду, проведаю «жену» и «сынишку».
— Толя, уходи, — Ольга сделала шаг вперед, закрывая собой Ирину. — Здесь не место для твоих концертов. Идет операция.
— Операция? Это дорого, небось? — Анатолий усмехнулся, подходя ближе. Он бесцеремонно оглядел Ирину. — А вы, я смотрю, мамаша объявившаяся? Богатая, видать. Только вот незадача… я ведь тоже член семьи. Официальный отец, как-никак. Без моей подписи вы этого пацана даже из палаты не вывезете.
Ирина Константиновна медленно поднялась. В её глазах снова зажегся тот самый стальной блеск, который заставлял конкурентов по бизнесу капитулировать.
— Сколько? — коротко спросила она.
— Ирина, не надо! — вскрикнула Ольга. — Ему нельзя давать ни копейки!
— Тише, Оля, — Ирина не сводила глаз с Анатолия. — Мужчина, назовите цену вашего исчезновения из жизни этой семьи. Навсегда.
Анатолий прищурился, вытирая нос рукавом.
— Ну, раз пошла такая пьянка… Миллион. Нет, два. За моральный ущерб. Я ведь его как родного… — он запнулся под ледяным взглядом Ирины и вдруг хитро оскалился. — А еще я знаю, откуда этот пацан взялся. Когда его у бродяжек нашли пять лет назад, я там рядом был. И видел того, кто его привез. Это был черный автомобиль. Дорогой. А за рулем сидела… старуха. Богато одетая, злая, как мегера. Она пацана буквально из рук в руки этим алкашам отдала и пачку денег всунула.
Ольга почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Старуха? О чем ты говоришь, Толя?
— О том и говорю. Я тогда за гаражами опохмелялся, меня не заметили. Она еще мальчика по голове погладила и сказала: «Живи, кукушонок. В этой грязи тебя никто не найдет». А потом я увидел его в детдоме, когда ты, Олька, его забирать надумала. Узнал сразу. И понял — это мой золотой билет.
Ирина Константиновна покачнулась.
— Маргарита… — прошептала она. — Это была она. Она знала, что у Олега родился еще один внебрачный ребенок от той медсестры, которая исчезла через год после твоего рождения, Оля. Витя — внук Маргариты. Она собирала «кукушат» по всей стране и распихивала их по ямам, чтобы они не мешали её сыну восходить на олимп!
Анатолий довольно заржал, не понимая всего ужаса открывшейся правды.
— Ну так что, дамочка? Платим за тишину? Или я сейчас в полицию пойду, расскажу про похищение детей высшим руководством клиники?
— Ты никуда не пойдешь, — раздался холодный, властный голос за спиной Анатолия.
Все обернулись. В коридоре стоял Олег Ильич. Он был в операционном костюме, залитом кровью, но глаза его горели яростным, чистым светом. За ним стояли двое крепких охранников клиники.
— Операция закончена, — сказал он, глядя прямо на Ольгу. — Витя будет жить. У него сердце бойца. Твое сердце, Оля.
Он перевел взгляд на Анатолия, и тот невольно сжался.
— А что касается тебя… Охрана, выведите этого гражданина. Все его слова зафиксированы на камеру наблюдения с записью звука. Это шантаж и вымогательство. И я лично прослежу, чтобы ты сел надолго.
— Э-э, начальник, ты чего?! — засуетился Анатолий, когда охранники подхватили его под локти. — Я же просто… мы же свои люди!
— Мы не свои, — отрезал Олег Ильич. — Своих я только что нашел.
Когда Анатолия уволокли, в коридоре снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой — не гнетущей, а освобождающей. Олег подошел к Ольге и неловко, словно боясь, что его оттолкнут, положил руку ей на плечо.
— Прости меня. Если сможешь. Я был слеп. Я верил матери больше, чем своему сердцу.
Ольга посмотрела на него. Она видела в нем свои черты, видела боль и раскаяние. Но в памяти всё еще стояла пыльная трасса, бидоны с молоком и Витя, задыхающийся от нехватки воздуха.
— Прощение — это долгий путь, Олег Ильич, — тихо сказала она. — Сейчас я хочу только одного. Увидеть сына.
— Пойдем, — кивнул он. — Он еще под наркозом, но он чувствует тебя.
Они вошли в палату интенсивной терапии. Витя лежал среди проводов и датчиков, но его лицо больше не было синим. На щеках проступил едва заметный розовый оттенок. Ольга опустилась на стул рядом с кроватью и взяла его за руку.
Ирина встала с другой стороны. Олег замер в ногах кровати.
В этот момент за окном клиники забрезжил рассвет. Первый луч солнца ударил в стекло, и на запястье Ольги снова вспыхнуло то самое пятно — след от гадалки. Но на этот раз он не горел болью. Он сиял, как маленькая искра той самой жар-птицы.
Ольга поняла: история «кукушонка» закончилась. Начиналась история семьи, которая, пройдя через ад лжи, наконец-то вышла к свету.
— Мама… — едва слышно прошептал Витя, не открывая глаз.
— Я здесь, малыш, — Ольга прижала его ладошку к своей щеке. — Я никуда больше не уйду. Никогда.
Эпилог.
Через два года в Ольховке на месте старого дома Ольги вырос новый — просторный и светлый. Там не было бидонов с молоком, но пахло ванилью и яблоками. Ольга открыла реабилитационный центр для детей с пороками сердца, который спонсировала Ирина Константиновна, а Олег Ильич приезжал туда каждые выходные — не как светило медицины, а как дедушка, который учит внука Витю ловить рыбу на местном пруду.
Андрей, её первая любовь, тоже вернулся. Оказалось, его «психическое заболевание» было лишь депрессией на почве безысходности, которую он переборол, узнав, что Ольга всё еще ждет.
Жар-птица наконец-то сложила крылья. Она была дома.