Алина ненавидела запах дешевого хлора. Этот «аромат» преследовал её всю сознательную жизнь: сначала в детском доме, где мыли полы по три раза на дню, потом в общаге колледжа, а теперь здесь, в огромном торговом центре.
— Куликова, пятый сектор переделай! — голос старшей смены, грузной женщины с пергидрольным начесом, резанул по ушам. — Разводы оставила. Премию срежу!
Алина молча закусила губу, чтобы не огрызнуться. Ей двадцать три, она на седьмом месяце, и спина ноет так, будто позвоночник вот-вот рассыплется в труху. Но огрызаться нельзя. Если ты сирота без жилья и мужа, твоя гордость — непозволительная роскошь. Она поправила перчатки, взяла швабру и поплелась к пятому сектору.
Смена заканчивалась в девять вечера. Алина с трудом застегивала молнию на стареньком пуховике — живот уже не помещался, приходилось мотать сверху шарф. Дорога домой — это отдельный квест. Сначала полчаса на метро, потом пешком через промзону до общежития, где ей из милости сдавали койку в углу.
Но перед этим — обязательный ритуал.
У входа в подземку, на ледяном бетоне, сидел он. Местные звали его «Леший». Грязная борода, надвинутая на глаза шапка, старая армейская куртка и костыль, перемотанный синей изолентой.
Алина заметила его ещё в конце лета. Тогда её только-только взяли на работу, и она с первой зарплаты купила два беляша. Один съела сама, пока бежала к эскалатору, второй, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, протянула ему.
— Возьмите. С мясом. Горячий еще.
Он поднял голову. Алина ожидала увидеть мутный взгляд человека, который давно потерял совесть из-за крепких напитков, но на неё смотрели ясные, цепкие, умные глаза. Серые, холодные, внимательные.
— Спасибо, — буркнул он тогда. Голос был хриплым, но без привычного для таких мест заискивания.
С тех пор это вошло в привычку. Утром она кивала ему на бегу, вечером оставляла то пирожок, то контейнер с остатками макарон, то просто стаканчик чая.
— Дура ты, Алинка, — ворчала соседка по комнате. — Самой есть нечего, а ты этого дармоеда кормишь. Он же пропьет. Или притворяется. Сейчас мафия нищих знаешь как работает?
Алина не слушала. Ей казалось, что если она поможет кому-то, кто стоит ещё ниже неё на социальной лестнице, то судьба, может быть, зачтет это. И бумеранг добра вернется.
Потому что бумеранг зла прилетел ей полгода назад с размаху.
Кирилл был хорошим парнем. «Домашним», как говорила Алина. Из профессорской семьи, интеллигентный, мягкий. Они познакомились в парке, где Алина подрабатывала продажей мороженого. Закрутилось быстро. Кирилл читал ей стихи, водил в кино и клялся, что ему плевать на социальную пропасть между ними.
Пропасть дала о себе знать, когда Алина показала две полоски теста.
Кирилл побледнел, но сказал: «Мы справимся. Я скажу родителям».
Знакомство с родителями вышло коротким. Инесса Марковна, дама с осанкой императрицы и взглядом прокурора, даже чаю не предложила.
— Деточка, — сказала она, брезгливо разглядывая Алинин дешевый маникюр. — Мой сын — студент. У него будущее, аспирантура, стажировка в Европе. А у тебя что? Гениальность в мытье полов? Этот ребенок нам не нужен.
Кирилл сидел рядом, опустив голову. Он не сказал ни слова. Ни одного слова в её защиту.
А через неделю Кирилла не стало. Нелепый несчастный случай на дороге. Он был пассажиром, водитель — его друг — не справился с управлением на скользкой трассе.
На прощание Алину не пустили. Инесса Марковна выставила охрану у зала.
— Если ты, убогая, думаешь претендовать на наследство, — прошипела несостоявшаяся свекровь, встретив Алину у ворот кладбища, — я тебя уничтожу. Квартира на мне. Машина на мне. У Кирилла ничего не было. А нагулять ты могла от кого угодно. Исчезни.
И Алина исчезла. Растворилась в серой массе города, пытаясь выжить ради того, кто толкался у неё внутри.
— Опять грустная? — голос Лешего был тихим, почти шелестящим.
Сегодня мороз ударил под минус двадцать. Алина протянула ему термокружку.
— Холодно. Вы бы шли в ночлежку, замерзнете ведь совсем.
Хромой усмехнулся в бороду, принимая чай. Его пальцы коснулись её варежки. Рука была горячей, сильной и... чистой. Странно чистой для человека, живущего на улице.
— Мне здесь надо быть, Алина. Работа такая.
Она не поняла шутки, пожала плечами и поспешила вниз, в тепло метрополитена.
А через два дня случилось страшное.
Алина возвращалась поздно. В переходе было пусто, только гулял сквозняк. Навстречу шли трое. Молодые, шумные, от них разило чем-то крепким и агрессией.
— Опа, колобок катится! — загоготал один, преграждая путь. — Мать, дай на пенное, а то трубы горят.
— Пропустите, — тихо попросила Алина, пытаясь обойти их по дуге.
— Не вежливая, — второй схватил её за рукав. — Мы к тебе со всей душой. Сумку давай сюда.
Алина дернулась, нога поехала на мокрой плитке. Она начала падать, закрывая руками живот. В голове пульсировала одна мысль: «Только не ребенок, Господи, только не он».
— Ты че, глухая? — парень замахнулся.
Удар не достиг цели.
Из темноты выхода, хромая на правую ногу, вылетела тень. Костыль со свистом рассек воздух и сбил нападавшего с ног. Крик.
Леший двигался не как калека. Он двигался как машина для подавления. Второй нападавший получил в солнечное сплетение и сложился пополам, жадно хватая ртом воздух. Третий, увидев это, попятился и дал деру.
— Стоять! — рявкнул Леший голосом, от которого у Алины заложило уши. Это был не голос бродяги.
Он выпрямился, отшвырнул костыль в сторону и достал из кармана рваной куртки телефон.
— Дежурный? Глеб на связи. Сектор Северный, переход. Присылайте наряд. Двое задержанных за нападение. Третий ушел, примета — красная куртка. Да, камера пишет. Я закончил. Снимайте наблюдение.
Он повернулся к Алине. Сорвал шапку, вытер пот со лба. Под грязной шапкой оказалась нормальная стрижка.
— Ты как? Живот не задели? — он подскочил к ней, осторожно помогая встать.
— Вы... вы кто? — прошептала Алина, дрожа всем телом.
— Глеб. Майор полиции, уголовный розыск. Извини за маскарад. Мы тут курьеров с запрещенным товаром пасли три месяца. Точка у них здесь была. А эти отморозки — так, случайный мусор.
В отделении полиции Алину трясло от пережитого. Глеб, уже переодевшийся в нормальные джинсы и свитер, принес ей стакан воды.
— Я тебя домой отвезу. Где живешь?
— В общежитии, на промзоне...
Алина полезла в карман за телефоном и увидела пять пропущенных от коменданта. Перезвонила.
— Куликова! — орала трубка. — Ты где шляешься? Мне полиция звонила, сказали, ты в потасовке участвовала! Мне проблемы не нужны. Вещи твои я вахтерше спустила. Ищи другое место. У нас приличное заведение, а не притон!
Гудки.
Алина медленно опустила руку с телефоном.
— Что такое? — Глеб нахмурился.
— Выгнали... — голос предательски дрогнул. — Сказали, из-за полиции. Идти мне некуда.
Она не плакала. Сил не было. Просто сидела на жестком стуле и смотрела в одну точку. Зима. Ночь. Беременность. Улица.
Глеб выругался. Не зло, а как-то устало.
— Так. Сопли подбери. Поехали.
— Куда?
— Ко мне. У меня «трешка», места много. Живу один. Не на вокзале же тебе рожать.
Квартира Глеба оказалась большой, но запущенной. Пыль по углам, пустой холодильник, в раковине гора посуды. Видно было, что хозяин здесь только ночует.
— Располагайся в спальне, — буркнул он, кидая ключи на тумбочку. — Я в зале на диване. И без глупостей, Куликова. Я мент, а не маньяк.
Алина осталась. Сначала на ночь. Потом на неделю. Ей было неловко, она пыталась быть полезной: отмыла квартиру до блеска, начала готовить. Глеб приходил со службы злой, уставший, серый от недосыпа, съедал тарелку борща, бурчал «спасибо» и вырубался.
Они жили как соседи по коммуналке. Никаких намеков, никакой романтики. Просто два одиноких человека под одной крышей. Глеб, как выяснилось, был в разводе — жена ушла, не выдержав его графика и вечных командировок.
Схватки начались в начале апреля. Глеб сам отвез её в роддом, включив мигалку на служебной машине.
— Глеб, мне страшно, — шептала Алина, сжимая его руку так, что побелели пальцы.
— Отставить панику. Ты сильная. Ты меня в мороз кормила, хотя сама голодная была. Справишься.
Родился мальчик. Крепкий, голосистый. Алина назвала его Матвеем.
На выписку Глеб приехал с огромным букетом и, к удивлению Алины, в парадной форме.
— Разрешите доложить! — гаркнул он под окнами роддома, пугая медсестер. — Экипаж для транспортировки нового гражданина прибыл!
Алина смеялась и плакала одновременно. Впервые за долгое время она чувствовала себя защищенной.
Прошел год. Матвейка уже уверенно топал по квартире, называя Глеба «папа». Глеб не поправлял. Он вообще прикипел к пацану: по вечерам возился с ним на ковре, собирая конструктор, и лицо сурового майора в эти моменты становилось совсем другим — мягким, открытым.
Алина вышла на работу, но уже не мыть полы. Глеб помог ей закончить курсы бухгалтеров, и она взяла подработку на дому.
В тот вечер в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно.
Глеб был на дежурстве. Алина посмотрела в глазок и похолодела. На пороге стояла Инесса Марковна. Постаревшая, но всё такая же прямая, как палка. Рядом с ней переминался с ноги на ногу седой мужчина — отец Кирилла.
— Кто там? — спросила Алина через дверь, не открывая.
— Нам нужно поговорить, — голос бывшей свекрови звучал глухо. — Открой, Алина. Мы знаем, что ребенок здесь.
Алина хотела послать их. Вспомнила тот холодный день у кладбища, те злые слова. Но потом подумала и щелкнула замком. Она теперь другая. Она не боится. За её спиной есть стена.
Они вошли в прихожую, неуверенно оглядываясь. Квартира Глеба выглядела достойно — хороший ремонт, чистота, запах выпечки.
— Зачем пришли? — спросила Алина, скрестив руки на груди. — ДНК требовать? Судом грозить?
В этот момент из комнаты выбежал Матвейка. Он держал в руках полицейскую фуражку Глеба, которая была ему велика и сползала на нос.
Инесса Марковна охнула и прижала руку к сердцу.
Мальчик был копией Кирилла в детстве. Тот же разрез глаз, те же вихры, та же ямочка на подбородке. Генетика не просто сыграла — она кричала.
— Господи... — прошептала женщина, и из её глаз, всегда сухих и колючих, потекли слезы. — Витя, посмотри... Это же Кирюша. Маленький Кирюша.
Отец Кирилла снял очки и начал протирать их дрожащими руками.
— Алина... — Инесса Марковна сделала шаг вперед, но Алина не двинулась с места. — Прости нас. Мы были слепы. Горе нас ослепило. Мы думали... мы боялись, что ты аферистка. Но теперь я вижу. Это наша кровь.
Она попыталась взять Матвея за ручку, но малыш спрятался за ноги матери.
— У него есть семья, — жестко сказала Алина. — И бабушка с дедушкой, которые выгнали его маму, ему не нужны. Где вы были, когда нам нечего было есть? Когда я полы мыла до девятого месяца?
— Мы все искупим! — горячо заговорил свекр. — Мы квартиру на него перепишем. Дачу. Все, что хочешь. Только позволь видеть внука.
Дверь открылась, и вошел Глеб. Усталый, в форме. Он мгновенно оценил обстановку, встал рядом с Алиной и положил тяжелую ладонь ей на плечо.
— Проблемы, Аля? — спросил он спокойно, глядя на незваных гостей тяжелым взглядом опера.
Инесса Марковна сжалась. Весь её аристократический лоск слетел, перед майором стояла просто несчастная старая женщина.
— Нет, Глеб, — Алина вздохнула. Злость ушла. Осталась только брезгливая жалость. Эти люди наказали сами себя. Они пропустили первый зуб, первый шаг, первое слово. — Это дальние родственники. Пришли на внука посмотреть.
Она посмотрела на свекровь.
— Чай будете? Но только чай. И ненадолго. У нас режим.
Инесса Марковна закивала, боясь поверить своему счастью.
Позже, когда гости ушли, оставив на комоде конверт с деньгами (Алина не взяла бы, но Глеб сказал: «Пусть лежит, это Матвею на институт»), они сидели на кухне.
— Ты добрая, Алинка, — сказал Глеб, намазывая масло на хлеб. — Я бы их с лестницы спустил. После того, как они с тобой поступили...
— Не надо, — она прижалась щекой к его плечу. От форменной рубашки пахло дымом и улицей, но для неё это был лучший запах в мире. — Пусть живут. Главное, что мы вместе.
Глеб отложил бутерброд, полез в карман и достал маленькую коробочку.
— Я тут это... короче, не умею я красиво говорить. Удостоверение ты мое видела. Теперь вот на это посмотри.
В бархате блестело кольцо.
— Выходи за меня, Куликова. Хватит мне в соседях ходить. И Матвея усыновлю. Пусть у парня нормальный батя будет.
Алина улыбнулась и кивнула. За окном шел снег, заметая следы прошлого, а в кухне было тепло. И пахло не хлоркой и безнадегой, а счастьем и ванильным пирогом.