Юлия чувствовала, как под ногти забивается холодная пыль старой квартиры. Прошло всего три дня с тех пор, как они похоронили Клавдию Степановну, а Галина Петровна уже стояла в дверях, поджав губы и оглядывая облезлые обои с таким видом, будто принимала парад. На Юлии был наброшен ярко–красный кардиган – старый, растянутый, но удивительно теплый, единственный яркий мазок в этой серой, пропахшей лекарствами и нафталином прихожей.
– Артем, ты ведь понимаешь, что порядок нужно наводить сразу, – голос свекрови разрезал тишину, как кухонный нож – живую плоть. – Вещи бабушки я сама переберу. А вы... вам тут делать пока нечего.
Юлия замерла с тряпкой в руках. Она только что закончила отмывать подоконник на кухне, надеясь, что теперь, когда у них с Артемом наконец-то появилось свое гнездо, жизнь пойдет иначе. Больше никакой аренды, никаких визитов Галины Петровны без предупреждения в их съемную «однушку».
– Мам, ну чего ты начинаешь? – Артем вышел из комнаты, потирая затылок. Он выглядел помятым и каким-то уменьшившимся в размерах под тяжелым взглядом матери. – Юля просто хотела прибраться. Нам же переезжать скоро.
Галина Петровна медленно сняла перчатки, аккуратно сложив их в сумочку. Она прошла в центр комнаты, намеренно игнорируя Юлию, которая стояла в своем красном кардигане, словно дорожный знак «Стоп».
– Переезжать? – свекровь издала короткий, сухой смешок. – Артемка, ты совсем взрослый, а в сказки веришь. Ты думал, бабушка тебе просто так квартиру оставила? По доброте душевной?
Юлия почувствовала, как внутри все сжалось. Тот самый «холод в животе», о котором предупреждала интуиция.
– Клавдия Степановна написала завещание на Артема, – тихо, но твердо произнесла Юлия, делая шаг вперед. – Мы видели документы. Артем – единственный наследник.
Галина Петровна наконец удостоила невестку взглядом. В ее глазах не было печали по матери, только холодный, расчетливый блеск.
– Завещание – это бумага для нотариуса, Юлечка. А есть еще совесть. И есть долги. Мама последние пять лет жила на мои деньги. Лекарства, сиделки, продукты... Она знала, что я не железная.
Свекровь достала из недр сумки пожелтевший листок, сложенный вчетверо. Артем нерешительно протянул руку, взял бумагу. Юля заглянула ему через плечо. На листе неровным, дрожащим почерком было написано: «Я, Клавдия Степановна Иванова, признаю долг перед дочерью, Галиной Петровной, в размере трех миллионов рублей. Обязуюсь вернуть или компенсировать имуществом». Снизу стояла размашистая подпись и дата – всего за месяц до смерти.
– Три миллиона? – Артем побледнел. – Мам, откуда такие цифры? У бабушки пенсия была, мы тоже помогали...
– Значит, плохо помогали, раз она у меня просила, – отрезала Галина Петровна. – Рыночная цена этой «двушки» как раз около того и крутится. Так что, сынок, выбор у тебя простой. Либо ты вступаешь в наследство и выплачиваешь мне этот долг – наличными, сразу. Либо...
– Либо что? – голос Юлии дрогнул.
– Либо ты отказываешься от наследства в мою пользу, и мы закрываем этот вопрос по–родственному. Я квартиру продам, долги покрою, а с остатка, может, вам на первый взнос в ипотеку подкину. Если вести себя будете хорошо.
Юлия смотрела на мужа. Она ждала, что он рассмеется, скажет, что это абсурд, что бабушка не могла занять такие деньги у собственной дочери, живя в нищете. Но Артем молчал. Он смотрел на расписку, и его пальцы мелко дрожали, сминая край бумаги.
– Мне нужно подумать, – выдавил он.
– Думай, – Галина Петровна по–хозяйски подошла к вешалке и сорвала с нее старое пальто бабушки. – Но вещи Юлины отсюда забери сегодня. Квартира под арестом моих интересов, пока мы не договоримся. Оставь ключи на тумбочке, Артем. И проваливай. Обоим вам тут не место.
Юлия стояла, вцепившись пальцами в подол своего красного кардигана. Она видела, как Артем медленно, словно во сне, достает из кармана связку ключей.
***
Юлия не помнила, как они оказались на улице. Холодный ветер тут же пробрался под красный кардиган, заставляя плечи сутулиться. Артем шел впереди, глядя себе под ноги, а в его кулаке побрякивали ключи – те самые, которые он так и не оставил на тумбочке, просто выскочил из квартиры, не в силах вынести торжествующего взгляда матери.
– Артем, постой! – Юля схватила его за локоть. – Ты же не веришь в это? Какие три миллиона? Бабушка Клава экономила на каждой сосиске, она донашивала пальто еще советских времен. Она не могла потратить такие деньги, даже если бы Галина Петровна ей их давала.
Артем резко остановился и обернулся. Его лицо, обычно мягкое и открытое, сейчас казалось застывшей маской.
– А если давала? Юль, мама пять лет возила ее по врачам. Платные обследования, лекарства... Я не считал. Я работал, ты работала. Мы думали, мама справляется. А теперь выясняется, что она влезла в долги ради бабушки.
– Посмотри на меня, – Юля притянула его к себе, игнорируя проходящую мимо женщину с коляской. – Расписка написана за месяц до смерти. За месяц! Когда бабушка уже почти не вставала и плохо понимала, кто перед ней стоит. Твоя мать просто подсунула ей бумагу. Это же очевидно!
– Очевидно? – Артем сорвался на крик, и прохожие начали оборачиваться. – Моя мать не мошенница, Юля! Она вырастила меня одна. Она жизнь положила, чтобы у меня все было. И теперь, когда она говорит, что бабушка ей задолжала, я должен сказать ей в лицо, что она лгунья? Ради чего? Ради этой хрущевки?
Юлия отступила на шаг. Красный цвет ее кардигана на фоне серого бетонного забора казался тревожным сигналом, который Артем упорно не хотел замечать.
– Не ради квартиры, Артем. Ради правды. Если мы сейчас отдадим это жилье, мы никогда не выберемся из съемных углов. У нас ребенок в планах, ты помнишь? Галина Петровна просто хочет нас контролировать. Она хочет, чтобы мы приползли к ней на коленях просить «помощи» с первым взносом.
– Хватит! – Артем отвернулся. – Я не буду судиться с матерью. Если она говорит, что деньги были – значит, были. Я откажусь от наследства. Так будет честно. Мама продаст квартиру, заберет свое, а нам... она обещала помочь.
– Она обещала помочь, если мы будем «хорошо себя вести», – прошептала Юлия. – Ты слышишь это? Мы взрослые люди, Артем. А она предлагает нам роль послушных детей за конфету.
Артем не ответил. Он ускорил шаг, направляясь к остановке. Юлия смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри что-то надламывается. Это был не просто спор о недвижимости. Это был момент, когда она поняла: в их семье всегда будет третий человек. И этот человек не она.
Весь вечер в их съемной квартире прошел в гробовом молчании. Артем сидел за ноутбуком, делая вид, что занят отчетами, а Юля методично разбирала документы. Она знала, где лежат старые медицинские карты бабушки, счета, которые Артем иногда оплачивал через приложение. Она открыла базу данных в интернете, пытаясь найти хоть какие-то зацепки. Согласно закону, наследник отвечает по долгам только в пределах стоимости имущества. Но если долг вымышленный? Если расписка – подделка?
Ее пальцы быстро бегали по клавиатуре. Она нашла раздел о почерковедческой экспертизе. «Если документ составлен лицом в состоянии, не позволяющем осознавать значение своих действий...».
– Артем, – позвала она, не оборачиваясь. – Твоя бабушка последний месяц была на сильных обезболивающих. У меня остались рецепты, я их фотографировала на всякий случай. Она не могла адекватно оценивать то, что подписывает. Мы можем оспорить эту расписку.
– Ты не успокоишься, да? – Артем хлопнул крышкой ноутбука. – Ты хочешь превратить мою жизнь в ад. Хочешь, чтобы я родную мать по судам затаскал? Юля, это квартира моей семьи. Не твоей. Ты здесь вообще никто, юридически.
Слова ударили в лицо хлестче, чем морозный ветер. «Ты здесь никто».
Юлия медленно поднялась со стула. Она подошла к шкафу, достала сумку и начала складывать в нее вещи. Сначала – тот самый красный кардиган. Затем – джинсы, пару свитеров.
– Ты куда? – Артем замер, глядя на ее суетливые, дерганые движения.
– К маме. К своей «семье», – Юля горько усмехнулась. – Раз уж я здесь никто, то и мешать тебе совершать «благородные» поступки не буду. Живи с мамой, Артем. Живи с ее расписками и ее ложью. Только когда ты останешься в пустой квартире, которую она все равно тебе не отдаст, не звони мне.
Она вышла из комнаты, задевая плечом дверной косяк. В прихожей она обернулась. Артем стоял в дверях спальни, его лицо было серым, а глаза – пустыми. Он не сделал ни шага, чтобы ее остановить.
Юлия вышла в подъезд, и звук захлопнувшейся двери отозвался где-то в самом позвоночнике. На улице было темно. Она стояла у подъезда, вдыхая холодный воздух, и вдруг поняла: она не уедет к маме. Она поедет к нотариусу. Но не к тому, которого выбрала Галина Петровна, а к своему.
Она должна была знать правду о той подписи. Потому что за этой подписью стояло не просто три миллиона, а вся ее будущая жизнь, которую свекровь пыталась стереть одним росчерком пера.
Юлия стояла перед зеркалом в ванной съемной квартиры, которую она так и не покинула окончательно. Прошло две недели. Артем жил у матери, изредка присылая сухие сообщения: «Вещи заберу в субботу», «Адвокат мамы сказал, что расписка неоспорима».
Юля поправила лямку ярко–красного вечернего платья. Шелк холодил кожу, а глубокое декольте казалось ей сейчас не признаком женственности, а деталью доспехов. Сегодня у Галины Петровны был юбилей – шестьдесят лет. Банкет в лучшем ресторане города, оплаченный, как шептались родственники, «авансом под будущую продажу бабушкиной недвижки».
Она взяла со столика тонкую папку. Внутри лежал результат независимой экспертизы и выписка из банковского счета Клавдии Степановны, которую удалось добыть через знакомого юриста.
Ресторан встретил Юлию звоном хрусталя и запахом дорогих парфюмов. Галина Петровна сидела во главе стола в окружении сестер и подруг. Артем сидел по правую руку от матери, хмурый и осунувшийся. Когда Юлия вошла в зал, музыка, казалось, стала тише. Ее алое платье горело в свете люстр, приковывая взгляды.
– Юлечка? – Галина Петровна прищурилась, ее бокал с шампанским замер на полпути к губам. – Не ожидала. Ты решила извиниться перед праздником? Артем, принеси жене стул, раз уж она пришла.
– Я пришла не есть, Галина Петровна, – Юлия подошла вплотную к столу, положив папку прямо перед тарелкой свекрови, рядом с заливным. – Я принесла вам подарок. Настоящий.
– Что это? – Артем поднялся, его голос дрожал. – Юль, не здесь. Давай выйдем.
– Нет, Артем, именно здесь. Чтобы твои тетки и кузены видели, на какие деньги этот банкет, – Юлия медленно открыла папку. – Вот заключение экспертов. Подпись на расписке сделана рукой Клавдии Степановны, это правда. Но есть нюанс. Эксперт установил, что рука покойной была ведома другим лицом. Проще говоря, Галина Петровна, вы водили ее ослабевшей рукой по бумаге, когда она была в беспамятстве.
В зале повисла тяжелая, липкая тишина.
– Ты что несешь, дрянь? – прошипела свекровь, и ее лицо из празднично–розового стало землистым. – Убирайся вон!
– А вот еще кое–что, – Юлия перевернула страницу. – Выписка со счета бабушки. Помните, вы говорили, что она жила в нищете на ваши деньги? За полгода до смерти на ее пенсионный счет упала крупная сумма – страховая выплата за старую травму. Бабушка была богаче вас всех вместе взятых. Но деньги со счета исчезли через неделю после ее смерти. Переведены на вашу карту, Галина Петровна. Через личный кабинет, к которому у вас был пароль.
Артем выхватил бумаги из рук Юлии. Его глаза бегали по строчкам. Он смотрел то на мать, то на цифры, и его лицо медленно наливалось багровым цветом.
– Мам... – голос Артема был едва слышен. – Ты сказала, она голодала. Ты сказала, ты в долгах из–за ее лекарств.
– Она ничего не соображала! – вскрикнула Галина Петровна, вскакивая и опрокидывая бокал. Красное вино растеклось по белой скатерти, точь–в–точь повторяя цвет платья Юлии. – Эти деньги все равно достались бы нам! Я просто ускорила процесс! Я жизнь на вас положила!
– Ты положила жизнь на то, чтобы распоряжаться чужим, – отрезала Юлия. Она видела, как Артем медленно садится обратно, закрывая лицо руками. – Артем, я подала иск. Наследство будет пересмотрено. Твоя мать не просто подделала расписку, она присвоила деньги покойной. Это уголовное дело, если мы не договоримся о добровольном отказе от всех претензий на квартиру.
Галина Петровна осела на стул. Гости начали перешептываться, отводя глаза. Праздник был уничтожен.
Юлия развернулась. Шелк платья шуршал, задевая ножки стульев. Она вышла из зала, не оглядываясь на мужа. Она знала, что он догонит ее на парковке, будет просить прощения, будет клясться, что не знал. Но это уже не имело значения.
Стоя на крыльце ресторана под мелким, колючим снегом, Юлия смотрела на свое отражение в темном витринном стекле. Ярко–красное платье делало ее чужой, почти незнакомой женщиной. Она вдруг поняла, что все эти годы боролась не за квартиру и даже не за правду. Она боролась за иллюзию, в которой Артем был ее защитником.
Грязная правда заключалась в том, что ей не нужна была победа над свекровью. Ей нужно было увидеть, как Артем молча отдает ключи, чтобы окончательно перестать его любить. Теперь, когда маски были сорваны, она чувствовала не триумф, а пустоту.
Оказалось, что дом, о котором она мечтала, был построен на гнилых досках чужой алчности и мужской слабости. И теперь у нее было платье, была правда, была квартира – но не было семьи, ради которой все это затевалось.