— Ключи дай, — сказала свекровь, даже не поздоровавшись, только переступив порог. Рука, привычная к командованию, была уже протянута. — И не смотри так, я лучше знаю, кому квартиру сдавать. Ваши арендаторы сбегут, не заплатят, а у меня люди проверенные.
Александра стояла в прихожей, сжимая в руке связку — два ключа, холодные, обыкновенные. Только вчера получила их у нотариуса. Бумага еще пахла типографской краской, а жизнь уже начинала своё привычное выкрутас. Октябрь за окном лил как из ведра, и свет в подъезде, как всегда, не горел. От Людмилы Петровны тянуло влажным драповым пальто и уверенностью в своей непогрешимости.
— Людмила Петровна, мы ещё даже не думали, как и кому, — осторожно начала Александра, чувствуя, как на спине выступает холодный пот. — Там же ремонт нужен. Стены…
— Ремонт! — фыркнула свекровь, снимая калоши с резиновыми застежками, те самые, что Александра тихо ненавидела. — Ты думаешь, я не знаю? Я уже всё решила. Бригада с понедельника начинает. Мой знакомый, Семён Семёныч, он такие хрущёвки за неделю под ключ делает. А жильцы у меня уже на примете. Очень приличные люди, из нашего дома, им срочно нужно. Сынок всё одобрил.
«Сынок» — это Игорь, её муж, который в этот момент сидел на кухне и, по всем признакам, старательно не вникал, притворившись увлеченным экраном телефона. Александра услышала, как скрипнул его стул. Он не вышел. Значит, знал. Значит, они уже всё обсудили за её спиной, как обычно: мама и сынок.
— Игорь? — позвала она, не в силах сдержать дрожь в голосе.
Он появился в проеме, виновато улыбаясь, руки в карманах рабочих штанов.
— Мама действительно предлагает хороший вариант, Саш. Мы же времени не имеем. А она на пенсии, ей контролировать проще. И люди… ну, она говорит, надежные.
— То есть ты уже всё решил? Без меня? — слова вышли тихими, почти шепотом, от чего в кухне стало еще тише. Слышно было, как за стеной у соседей бежала вода.
— Да что ты драматизируешь! — перебила свекровь, уже надевая поверх платка полиэтиленовый капюшон. — Речь о пустой квартире! Она же не золотая жила, а старый фонд. Кто вам даст за неё больше пятнадцати? А мои люди — семья, молодые, без детей, заплатят все восемнадцать, и хоть три года не съедут. Стабильность. Вы ж как мыши в ипотечной норке сидите, каждый рубль на счету. Я помогаю!
Александра смотрела на ключи. Один был старенький, советский, с потёртыми гранями, от замка тёти Марии. Второй — новый, блестящий, от её собственной, теперь уже, двери. Тётя Мария, тихая, сухонькая, как осенний лист, оставила ей это наследство — тридцать три квадрата свободы, как казалось сначала. А оказалось — тридцать три квадрата новой головной боли и семейной склоки.
— Хорошо, — сказала она неожиданно для себя самой. Голос прозвучал чужой, усталый. — Контролируйте ремонт. Но насчёт жильцов… давайте я хотя бы с ними познакомлюсь. И договор я сама…
— Договор! — Людмила Петровна махнула рукой, открывая дверь. Холодный влажный воздух ворвался в прихожую. — Какие договоры между своими? Устной договорённости достаточно. Люди честные. Ключи-то дашь?
Александра медленно разжала пальцы. Холодный металл лег на теплую, чуть потную ладонь свекрови.
— Вот. Только от квартиры. Подъездный, думаю, у вас свой есть.
— Спасибо, что доверилась, — сказала свекровь с лёгкой, победной усмешкой в уголках губ. — Не пожалеешь. К понедельнику начнём.
Дверь захлопнулась. В прихожей повисло молчание, густое, как кисель. Пахло мокрым драпом и предательством.
Александра прошла на кухню, села на свой стул. Игорь стоял у раковины, наливал воду в чайник.
— Ты чего вообще молчал? — спросила она, не глядя на него.
— А что сказать? Мама ведь правда хочет помочь. У нас же времени нет мотаться туда-сюда, искать кого-то. А так — она организует, деньги будут идти. Мы же договаривались — вся арендная плата сразу в ипотеку, на досрочку. Через пару лет выберемся из этой кабалы.
— «Организует», — повторила Александра с горькой иронией. — Игорь, это моя квартира. Моя! Не твоей мамы, не ваша общая. Моя. По завещанию. Я должна хотя бы понимать, кто там будет жить, на каких условиях.
— Да какие могут быть условия? — он поставил чайник на плиту, щёлкнул конфоркой. Огонь вспыхнул синим кольцом. — Люди заплатят, отдадут деньги маме, мама нам. Всё.
— А если не отдадут? Если что-то сломают? Если это вообще окажутся какие-нибудь алкаши? Ты знаешь этих «приличных людей из своего дома»?
Игорь помолчал, потер переносицу.
— Знаю. Ну, в смысле, мама говорила. Какая-то дальняя родня. Вроде нормальные.
— Родня? — Александра подняла на него глаза. Внутри всё похолодело, будто выпила ледяной воды. — Твоя родня?
— Ну, типа того. Племянник её двоюродной сестры, что ли. С женой. Им с жильём не повезло, съёмную квартиру продали, а новая не готова. Временная подселение.
Она засмеялась. Коротко, сухо, без единой нотки веселья.
— Понятно. То есть ваша мама решила убить двух зайцев: помочь своей родне и при этом выглядеть благодетельницей перед нами. И всё это — в моей квартире. Без моего ведома. Гениально.
— Саш, ну перестань, — он сел напротив, попытался взять её руку. Она отдернула. — Никто тебя не обманывает. Просто мама так… она так всегда. Берет быка за рога. Но ведь результат-то будет! Квартира будет приносить доход.
— Результат, — повторила она, глядя в тёмное окно, по которому стекали мутные потоки. — Результатом будет то, что я в своей же собственности не хозяйка. Что у меня опять нет права голоса. Как с выбором обоев в этой самой квартире, помнишь? Или с нашим свадебным меню? Теперь вот — с жильцами. Когда это кончится, Игорь?
Он не ответил. Чайник зашумел, закипая. Этот бытовой звук, такой знакомый и уютный, сейчас резал слух. Всё было знакомо и уютно: кухня в ипотечной квартире, долги до старости, свекровь, которая как тень большого дерева накрывала собой всю их жизнь. И он, её муж, который в этой тени чувствовал себя в безопасности.
Неделю Александра ходила как во сне. Работа, метро, дом, расчёт счета за электричество. Игорь пытался шутить, делал вид, что конфликт исчерпан. Свекровь не звонила. Молчание было хуже, чем её обычные наставления. Оно означало, что процесс идёт, план выполняется, и её, Александры, мнение больше не требуется.
Она позвонила сама в среду.
— Людмила Петровна, как там дела? Можно я заеду, посмотрю?
— Зачем? — голос в трубке был ровным, деловым. — Идёт грязная работа, шпатлёвка, пыль столбом. Ты только помешаешь. Не переживай, Семён Семёныч всё делает качественно. Я каждый день там.
— А жильцы… они уже въехали?
— Какие жильцы? Ремонт же не окончен. О чём ты? Поговорим, когда всё будет готово.
Щёлк. Отбой.
Александра сидела, прижав телефон к груди. Враньё. Чутье, натренированное годами жизни бок о бок с этой женщиной, кричало: враньё. В голосе свекрови прозвучала та самая, еле уловимая нота — высокомерное раздражение, которое появлялось, когда она что-то скрывала.
В пятницу она не выдержала. Сказала Игорю, что задержится на работе. Села в электричку и поехала на тот самый окраинный район. Дождь уже перестал, но небо висело низко, свинцовое, и всё вокруг было цвета мокрого асфальта. Дом тёти Марии стоял, как и прежде, — унылый, серый, с облупившейся штукатуркой. В подъезде пахло той же затхлостью и кошками.
Она поднялась на третий этаж. У двери номер сорок два она остановилась. Никакого звука перфоратора, никакого запаха краски. Тишина. Но из-под двери тянуло слабым, чужим теплом и запахом… жареного лука. И ещё — детскими голосами. Смутными, приглушёнными стеной, но точно детскими.
Сердце у Александры упало куда-то в живот. Она поднесла руку, чтобы постучать, но не смогла. Вместо этого она опустилась на корточки и заглянула в замочную скважину. Старый замок, щель была широкой. Она увидела клочок коридора. На вешалке — чужое, мужское пальто на синтепоне. На полу — маленькие, яркие резиновые сапожки. Детские.
Она выпрямилась, оперлась лбом о холодную дверь. В ушах зашумело. Так. Значит, не «молодая пара без детей». Значит, ремонт не идёт. Значит, уже живут. Значит, её просто, цинично и по-семейному, обманули.
На обратном пути в электричке она смотрела в тёмное окно, где отражалось её бледное, искажённое обидой лицо. Мысли крутились, как белка в колесе: что делать? Устроить скандал? Потребовать ключи назад? Выгнать этих людей? Но это же «родня». Это будет война. Война с Людмилой Петровной — а это всегда значило войну и с Игорем. Он встанет между двух огней и, она знала это наверняка, в итоге опять уступит матери. Потому что мама — это святое, мама вырастила, мама хочет как лучше.
А как лучше для кого?
Она приехала домой поздно. Игорь уже спал. На кухне, под чашкой, лежала записка: «Разогрей котлеты. Мама звонила, сказала, что в понедельник ремонтники привезут плитку в санузел. Всё ок».
Александра смяла записку и бросила в ведро. «Всё ок». Да. Всё просто замечательно.
Она не стала будить его. Не стала устраивать сцену. Она села в темноте на кухне и поняла одну простую вещь: доверять больше нельзя. Никому. Ни свекрови, которая считает её глупой девочкой. Ни мужу, который вечно ищет путь поменьше сопротивления. Теперь всё придётся делать самой. Контролировать самой. Отвоёвывать своё — самой.
Следующие несколько дней она вела себя как обычно. Спокойно. Даже слишком спокойно. Игорь немного насторожился, но, не встретив упрёков, успокоился. В субботу утром, когда он копался в машине, проверяя антифриз, она сказала:
— Поедем сегодня к маме. Надо обсудить детали по квартире. И я хочу всё-таки увидеть этих жильцов перед тем, как они окончательно въедут.
Он поморщился.
— Саш, ну может, не надо? Мама всё устроила.
— Я сказала, поедем, — её голос не допускал возражений. Впервые за долгое время. — Или ты мне теперь вообще слова не даёшь сказать?
Он посмотрел на неё удивлённо, вытер руки тряпкой.
— Ладно. Только давай без ссоры, а? Договоримся по-хорошему.
По-хорошему. Она кивнула, глядя, как он заводит машину. «По-хорошему» с Людмилой Петровной означало — так, как хочет она.
Машина ехала через весь город. Октябрь оголил деревья, дворники сгребали в кучи жёлтые, слипшиеся листья. У подъезда свекрови пахло сырой землёй и дымом из трубы котельной. Они поднялись на лифте, который скрипел и останавливался на пол-этажа выше нужного. Александра шла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, ровно, тяжёлыми ударами. Она rehearsed в уме фразы, которые скажет. Спокойно, чётко, без крика.
Дверь открыла сама Людмила Петровна, как будто ждала. На ней был домашний халат, но волосы уложены, на губах — лёгкая помада.
— Заходите, проходите, — сказала она, но взгляд её скользнул по Александре оценивающе, настороженно. — Игорек, ты почему такой мрачный? Садись, я только чайник поставлю.
— Не надо чая, — сказала Александра, оставаясь стоять посреди гостиной. — Мы по делу. Я была у квартиры.
В комнате повисла тишина. Игорь замер у порога. Людмила Петровна медленно повернулась к ней.
— Была? И как? Тебе понравилось, как идёт ремонт?
— Ремонта я не увидела, — голос Александры не дрогнул, и она гордилась этим. — Зато увидела детские сапоги в прихожей и услышала детей. Кто там живёт, Людмила Петровна?
Свекровь на мгновение смутилась, но тут же оправилась, подняла подбородок.
— А, так ты уже в курсе. Ну и хорошо. Да, там живёт Серёжа с семьёй. Я тебе говорила — хорошие люди.
— Семьёй? То есть с детьми? Вы говорили — молодая пара без детей. Для сдачи в аренду это принципиально, вы знали.
— Дети — не помеха, — отрезала свекровь. — Они маленькие, культурные. Им временно некуда, я не могла бросить родную кровь на улице. Ты что, совсем без сердца?
— У меня есть сердце, — тихо ответила Александра. — Но есть и голова. И есть право собственности. Вы заселили людей без моего согласия. В мою квартиру. Вы обманули меня.
— Никто тебя не обманывал! — голос свекрови зазвенел. — Я немного скорректировала условия! Жизнь, она же вносит поправки! Они заплатят, я тебе слово даю! Только сейчас у них сложный период…
— Мама, — вмешался Игорь, бледный. — Ты же обещала… ты говорила, что там только пара…
— А что я тебе, на каждом шагу отчитываться должна? — набросилась она на сына. — Ты взрослый мужик или маменькин сынок? Решения принимать надо! Я приняла! Людям помогаю! А вы тут со своей бюрократией…
Александра почувствовала, как сдержанность, тонкая плёнка, которой она себя обмотала, начала рваться. Но она не позволила себе закричать.
— Хорошо, — сказала она. — Помогать — это прекрасно. Помогите им за свой счёт. Снимите им квартиру сами. Моя квартира — не ваш благотворительный фонд. Я хочу, чтобы они съехали. В понедельник. И чтобы мне вернули ключи.
Людмила Петровна замерла с таким видом, будто её ударили по лицу.
— Ты… выгоняешь? Родных людей? В никуда? Да ты кто такая после этого?! Холодная эгоистка! Я же для вас старалась, чтобы у вас лишние деньги были!
— Старались для себя! — сорвалось наконец у Александры. Голос задрожал, но она не отвела взгляда. — Чтобы бонусы в своей семье получить! Чтобы все сказали: «Ах, какая Людмила Петровна добрая, всех пристроила!» За мой счёт! Без моего спроса! Это называется самоуправство и использование доверия! Игорь, — она повернулась к мужу, — ты что молчишь? Это твоя мать. Но это моя квартира. И наш общий долг. Или ты считаешь, что я не права?
Он стоял, раздавленный, глядя то на мать, то на жену. В его глазах была паника — паника человека, который ненавидит конфликты больше всего на свете.
— Мама… — начал он хрипло. — Ты действительно не должна была… без спроса…
— Без спроса?! — завопила Людмила Петровна. В её глазах вспыхнули злые, обиженные слёзы. — Я для вас горы свернуть готова, а вы — «без спроса»! Я вас вырастила, Игорь, я на трёх работах убивалась, чтобы ты учился! А она… она пришла и всё отняла! Твоё внимание, твоё уважение! А теперь ещё и квартиру у родных отбирает!
— Никто ничего не отнимает! — крикнула Александра, уже не сдерживаясь. — Вы отняли у меня право распоряжаться своим! Вы поселили в моём доме чужих мне людей! И вы ещё смеете меня обвинять?!
— Чужих?! — свекровь сделала шаг вперёд, её лицо исказила гримаса гнева. — Для тебя вся наша семья чужая! Ты с самого начала в неё не вписалась! Ты вечно со своими правилами, со своими «не лезьте»! Дом — это общее! А ты всё делишь: твоё, моё!
Это был крик души, вырвавшийся наружу. Крик, который копился годами. Александра это понимала. И понимала, что теперь точка невозврата пройдена. Либо она сейчас сломается, уступит, и тогда этот хор будет диктовать ей условия до конца дней. Либо…
— Да, — сказала она тихо, и эта тишина прозвучала громче крика. — Я делю. Потому что если не делить, то у меня не останется ничего. Ни своей воли, ни своего угла. Ничего. Игорь, — она посмотрела на мужа, и в её взгляде не было уже ни мольбы, ни злости — только холодная констатация. — Я завтра меняю замки в той квартире. А сегодня я забираю ключи. Если твоим родственникам нужна помощь — помогайте. Но не за мой счёт. И не в моём доме.
Она протянула руку к Людмиле Петровне. Та смотрела на неё с ненавистью и изумлением. Эта тихая, уступчивая невестка, которая всегда в итоге соглашалась, вдруг выпрямилась во весь рост. И встала на дыбы.
— Не отдам, — прошипела свекровь, зажимая связку в кармане халата.
— Тогда я вызову полицию. Как на самоуправство. И мы всё оформим по закону. С выселением, со всеми последствиями. Выбирайте.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают старые часы-ходики на кухне. Людмила Петровна смотрела на сына, ища поддержки. Но Игорь, бледный, с опущенной головой, молчал. Он не смотрел на неё. Впервые в жизни.
Свекровь вынула связку из кармана. Бросила её на комод. Металл звонко ударился о дерево.
— На. Забирай. И чтоб я тебя больше не видела.
Александра взяла ключи. Они были тёплыми от чужого тепла.
— Я этого и хочу, — сказала она просто. И, не оглядываясь, вышла в подъезд.
Игорь догнал её уже на улице, у машины.
— Саша, постой…
— Садись в машину, — сказала она, не глядя на него. — Или оставайся с мамой. Выбирай сейчас. Раз и навсегда.
Он сел. Молча. Она завела двигатель, и они поехали. Первые десять минут в салоне стояла гробовая тишина, нарушаемая только шумом мотора и звуком дворников.
— Я не ожидал, что она так… — начал он.
— Врёшь, — перебила Александра. Спокойно, без злобы. — Ты всегда этого ожидал. Ты просто надеялся, что пронесёт. Что я проглочу. Как всегда.
— Нет, я…
— Молчи, Игорь. Просто помолчи.
Он замолчал. Она смотрела на дорогу, по которой бежали отблески фонарей в лужах. Внутри не было ни злости, ни торжества. Была пустота. И странная, ледяная ясность.
Она выиграла этот раунд. Но семья, та, которой она когда-то, наивно, пыталась стать частью, — её больше не существовало. Теперь у неё была только она сама. Ипотека. И чужая, обременённая скандалом однокомнатная квартира на окраине. И муж, который сидел рядом, сломленный и жалкий, и был ли он ещё её союзником — большой вопрос.
Но ключи были в её кармане. Твёрдые, острые, реальные. Это было начало. Начало чего-то нового и очень одинокого. Она это понимала. И готова была заплатить эту цену.
Замки меняли в понедельник утром. Александра взяла отгул. Мастер, угрюмый таджик с умными глазами, работал быстро и молча. Когда он снял старый личинку, она взяла её в руки — потёртую, с секретом, который знали слишком много людей.
— Новые — с кодовым ключом, — сказал мастер, вкручивая блестящую стальную сердцевину. — Дубликат без хозяина не сделать. Только вы.
«Только я», — подумала Александра. Слова звучали как девиз её новой жизни.
Пока мастер возился, она осмотрела квартиру. Следы чужого житья были везде: жирный круг на обоях за диваном, царапины на подоконнике, забитый мусором унитаз. Детская коляска, забытая на балконе, уже наполовину залитая дождём. Никакого ремонта, конечно, и в помине не было. Только в ванной стояли, прислонённые к стене, два мешка со старой штукатуркой — бутафория для отвода глаз.
Она не чувствовала ничего, кроме холодной, сосредоточенной решимости. Убрала коляску, выбросила в мусоропровод. Собрала в чёрный пакет оставленные вещи: потрёпанный журнал, заколку, пачку пустых коробок от сока. Чужая жизнь, втиснутая в её рамки, оказалась такой же убогой и временной, как и всё вокруг.
Когда замки были заменены, она заплатила мастеру, взяла у него визитку («Если ещё что — звоните, барин») и осталась одна. Тишина в пустой квартире была звонкой, настойчивой. Она села на подоконник, курила — бросила год назад, но сегодня с утра купила, первую за всё время, пачку. Дым горьким клубком ворочался в лёгких. Звонил телефон. Свекрови. Потом ещё раз. Потом Игорь. Она смотрела на экран, пока он не гас. Потом пришла СМС от Игоря: «Где ты? Надо поговорить. Мама в истерике».
Александра стряхнула пепел в пустую банку из-под краски. Набрала ответ: «В своей квартире. Меняла замки. Разговор будет. Вечером. Дома». Отправила. «Дома» — это было про их общую, ипотечную квартиру. Про то место, где ещё вчера она чувствовала себя если не хозяйкой, то хотя бы равноправным жильцом. Теперь и это было под вопросом.
Вечером он пришёл рано. Лицо серое, усталое. Она сидела за тем же кухонным столом, где считала деньги, где принимала ключи. Перед ней лежали распечатанные из интернета бланки: типовой договор аренды, акт приёма-передачи имущества.
— Ты чего это? — он кивнул на бумаги.
— Чтобы было по-взрослому, — ответила она. — Больше никаких «устных договорённостей». Буду искать арендаторов сама. Через агентство. С договором, депозитом, всем.
Он сел напротив, тяжело вздохнул.
— Мама плачет. Говорит, ты её унизила. Что она теперь перед роднёй не может глаз показать. Эти… Серёжа с женой, они в панике, им некуда.
— Мне их не жалко, — сказала Александра ровно. — Они знали, на что идут. Жить в чужой квартире без договора — значит, соглашаться на риск. Пусть ищут. Как искали бы, если бы вашей мамы не было.
— Саша, они же не враги…
— И не друзья. Чужие люди. Которых я не выбирала. И не пускала в свой дом.
Он потер лицо, и в этом жесте было столько безысходности, что у неё на миг дрогнуло сердце. Но только на миг.
— И что нам теперь делать? — спросил он тихо. — Мама… она не простит этого.
— «Нам»? — переспросила Александра. — Мне — искать нормальных жильцов и платить ипотеку быстрее. Тебе… тебе решать, Игорь. Где твой дом. И с кем.
Он поднял на неё глаза, и в них был испуг.
— То есть как? Ты что, предлагаешь…
— Я ничего не предлагаю. Я констатирую. Твоя мама перешла черту. Я её отодвинула назад. Теперь между нами война. И ты — либо нейтральная территория, что в нашем случае невозможно, либо ты на чьей-то стороне. Выбирай.
— Это чёртов выбор! — он вдруг вскипел, ударил кулаком по столу. Чашка подпрыгнула. — Это моя мать! Я её не могу бросить!
— А меня можешь? — её голос остался тихим, и от этого его собственная вспышка выглядела детской и жалкой. — Или ты думаешь, я буду терпеть это вечно? Сначала она выбирала мне платья. Потом — как нам квартиру обставлять. Потом — как мне рожать. К счастью, не получилось… А теперь — как мне своей собственностью распоряжаться. Где конец, Игорь? Где моя жизнь начинается?
Он молчал, уставившись в стол.
— Я не прошу тебя бросать мать. Я прошу тебя быть моим мужем. Защищать мои интересы. Уважать мои решения. Хотя бы — не помогать ей их саботировать. Ты можешь?
— Она же не со зла… — пробормотал он.
— Неважно! Результат — один! Мне больно! Мне унизительно! Я задыхаюсь! Понимаешь ты это или нет?
Он поднял голову. В его глазах стояли слёзы. Слёзы растерянного мальчишки.
— Понимаю.
— И что ты будешь делать?
Он долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. Стоял спиной к ней.
— Я поговорю с ней. Скажу, что так больше не будет. Что мы будем сами решать свои вопросы. Что она должна отступить.
— И ты думаешь, она послушает?
— Не знаю, — честно признался он. — Но я скажу. Если… если ты дашь мне шанс.
Александра смотрела на его сгорбленные плечи. Любила ли она его ещё? Да. Но эта любовь теперь была похожа на старый, потрёпанный свитер — привычный, но уже не греющий. Он должен был стать щитом, а стал тенью. Может ли тень превратиться обратно в человека? Не знала.
— Шанс не я даю, — сказала она. — Его берут. Действиями. Не словами. Начни с того, что съездишь с ней к этим твоим родственникам и объяснишь, что съезжать им всё равно придётся. По-хорошому или через суд. И что больше она в наши дела с квартирой не вмешивается. Никогда.
Он обернулся. Лицо было напряжённым.
— Сама ты не поедешь?
— Нет. Это твоя мама и твоя родня. Ты разбирайся. Я свою часть сделала.
На следующей неделе жизнь внешне как будто вошла в колею. Игорь съездил, поговорил. Было слышно, как он спорил с матерью по телефону, тихо, из ванной. Александра не вслушивалась. Она составила объявление об аренде, встретилась с агентством. Квартиру оценили в семнадцать тысяч — на тысячу меньше, чем обещала свекровь, зато легально и с гарантиями.
Людмила Петровна прислала ей одно-единственное сообщение: «Ты разрушила семью. Надеюсь, ты довольна». Александра не ответила. Что можно ответить человеку, который искренне считает, что семья — это когда все пляшут под одну дудку, а его дудка — главная?
Через десять дней из квартиры съехали. Игорь ездил, принимал ключи (старые, которые теперь были бесполезны). Сказал, что скандала не было, только тяжёлое, гнетущее молчание со стороны матери. И ощущение, что мост сожжён.
Новых жильцов нашли быстро — две девушки, фармацевты из соседней аптеки. Чистые, тихие, с кошкой. Договор, депозит, оплата на карту первого числа. Первые деньги Александра тут же, в присутствии Игоря, перевела на ипотечный счёт — досрочное частичное погашение. Цифра общая слегка уменьшилась. Казалось бы, пустяк. Но она смотрела на неё и чувствовала не радость, а горькое удовлетворение. Победа, оплаченная слишком дорого.
Отношения с Игорем стали другими. Хрупкими, как тонкий лёд раннего ноября, который уже сковал лужи во дворе. Они разговаривали о быте, о работе, иногда смотрели сериал. Но прежней лёгкости, того фона доверия — не было. Он старался. Помогал мыть посуду, спрашивал, не нужно ли чего. Но между ними висела невысказанная фраза: «А что, если твоя мама…» И они оба её слышали.
Однажды поздним вечером, когда он уже спал, а она сидела с ноутбуком, проверяя рабочие письма, пришло сообщение от его сестры, Ольги, с которой они всегда сохраняли нейтрально-добрые отношения: «Саш, ты что там натворила? Мама в депрессии, не разговаривает ни с кем. Игорь мрачный, как туча. Вы что, совсем свихнулись из-за какой-то развалюхи?»
Александра отложила компьютер. Подошла к окну. Ночь была тёмной, без звёзд, только жёлтые квадраты окон в домах напротив. «Какая-то развалюха». Да. Для них всех это была просто развалюха, предмет торга, площадка для манипуляций. Для неё же это была соломинка. Последняя. Которая чуть не сломалась под тяжестью «семейных ценностей».
Она не стала оправдываться. Написала коротко: «Оля, это не про квартиру. Это про уважение. Когда-нибудь, может, поймёте». И выключила телефон.
Финал наступил не громко, не с грохотом. Он подкрался тихо, как первый заморозок, убивший последние хризантемы на балконе.
В субботу они поехали в Икею за новой тумбой под телевизор. Старая, ещё от свекрови, разболталась. Ехали молча. В торговом центре, среди запаха мяса и мебельного картона, Игорь вдруг сказал, глядя на полку с корзинами для белья:
— Мама спрашивала… не хочешь ли ты помириться. Сказала, готова забыть, если ты извинишься.
Александра остановилась, держа в руках пачку лампочек.
— За что мне извиняться?
— Ну… за резкость. За то, что довела до слёз. Она же пожилой человек.
— Я не доводила её до слёз. Она сама себя довела, нарушив все границы. И извиняться я не буду. Никогда.
Он вздохнул, этот знакомый, усталый звук капитуляции.
— Тогда… я не знаю, как дальше. Она не отступит. Ты не отступишь. А я посередине.
— Ты не посередине, Игорь. Ты уже сделал выбор. Ты остался со мной. Хотя мог уйти к ней. Значит, в глубине души ты понимаешь, что я права.
— Понимаю! — вырвалось у него, и в его голосе впервые зазвучала не растерянность, а своя, мужская злость. — Чёрт возьми, я всё понимаю! Она не права! Но я устал! Я устаю каждый день разрываться! Я ненавижу эти звонки, эти вздохи, этот вечный упрёк в её глазах! И я ненавижу эту холодность между нами! Я не знаю, как это исправить!
Люди оборачивались на его голос. Александра поставила лампочки в тележку.
— Никак, — сказала она просто. — Это не исправляется. Рубцы остаются. Можно только научиться с этим жить. Или не научиться.
Он смотрел на неё, и в его взгляде была такая тоска, что её передёрнуло.
— Ты… ты ещё любишь меня? — спросил он, и голос его сорвался.
Александра закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— Я не знаю. Мне кажется, да. Но эта любовь… она теперь другая. Она болит. Как сломанная кость, которая неправильно срослась.
Он кивнул, отвернулся. Они доездили молча, купили тумбу, погрузили в машину. Дома собирали тоже молча, отщёлкивая пластиковые заглушки, закручивая шурупы. Когда всё было собрано, он сел на пол, спиной к новой, пахнущей ДСП мебели.
— Я съеду, — сказал он в тишину комнаты. — На время. Надо подумать. Одному.
Александра, вытирая пыль с полки, замерла. Сердце не заколотилось, не упало. Оно просто на миг остановилось, а потом забилось снова, ровно и глухо. Она ждала этого. Боялась. Но ждала.
— Хорошо, — ответила она. — Куда?
— К Лёшке, к другу. У него свободная комната.
— Деньги на ипотеку…
— Я буду перечислять свою половину. Как обычно. Не переживай.
Она кивнула. Не о чём больше говорить. Все слова были сказаны, все эмоции — выжжены дотла в той ссоре на кухне у его матери.
Он уехал через два дня, взяв рюкзак и чемодан с одеждой. Она стояла в дверях и не плакала. Смотрела, как лифт забирает его вниз. Потом вернулась в квартиру. Тишина обволакивала её, густая, почти осязаемая. Но это была уже не та гнетущая тишина непонимания, а другая — пустая, но честная.
Она прожила так неделю. Работа, дом, переводы от арендаторов, оплата счетов. Никаких звонков от свекрови. Игорь написал один раз: «Устроился. Всё ок». Она ответила: «Хорошо».
Как-то раз, возвращаясь поздно с работы, она зашла в тот самый, унаследованный дом. Просто так. Поднялась по тёмной лестнице. Приложила ладонь к своей двери. За ней была тишина — новые жилицы работали в ночную смену. Она повернула ключ, вошла. Включила свет. Всё было чисто, аккуратно, пахло чужим, но не враждебным, кофе и гелем для душа. Она прошла в гостиную, села на подоконник — на то самое место. За окном горели окна других домов, мигал рекламный щит. Где-то там, в другом конце города, жил её муж. Где-то в другом — её свекровь, которая её ненавидела. А здесь, в этой тихой, чужой теперь уже не только ей, квартире, была она. Одна. Но зато — хозяйка. Полная и безраздельная.
Она вынула телефон, открыла приложение банка. Ещё один перевод. Ещё один шаг к свободе. Дорогой, страшной ценой купленный шаг.
Финал не был счастливым. Он был просто — финалом. Концом одной лжи и началом трудной, одинокой правды. Александра знала, что впереди — суд (возможно, моральный, а может, и настоящий, если свекровь не успокоится), долгие разбирательства с Игорем (остаться вместе или разойтись), тонны бытового одиночества. Но впервые за много лет её жизнь не была сценарием, написанным чужой рукой. Ключи — все, до одного, — лежали в её сумочке. И это было единственное, что сейчас имело значение.
Конец.