Подъезжаю к дому и, выбравшись из машины, сразу вижу: массивное кашпо с дорогими петуниями лежит на боку — ветер постарался. Богдан наверняка заметил это раньше меня, но, как всегда, не счёл нужным вмешаться. В этом он стабилен. Я давно перестала раздражаться. Вернее — научилась принимать. Улыбаюсь краешком губ и едва заметно качаю головой. Двадцать семь лет брака, четверо детей, внуки. За такую жизнь привыкаешь не реагировать.
Подхожу к тяжёлой ёмкости — литров на двадцать пять, не меньше, — с усилием ставлю её ровно. Уже собираюсь вернуться к машине, которую даже не закрыла, как из распахнутого окна доносится голос Тани, моей самой близкой подруги:
— Когда мы поженимся, я первым делом избавлюсь от этого ужасного кресла.
Я замираю, нахмурившись. О чём она вообще говорит? Таня никогда не говорила о свадьбе. Более того — всегда подчёркивала, что брак не для неё. И при чём здесь моя мебель?
— Потише, любимая, — мягко отвечает Богдан. — Не нервничай. Я сам вынесу его на помойку, даже помогать не придётся.
— Мне надоело жить тайком, — с усталым вздохом произносит Таня. — Я хочу наконец стать единственной женщиной рядом с тобой.
По телу пробегает холод. Это не может быть всерьёз. Они шутят? Проверяют меня? Специально говорят так громко?
— Осталось совсем немного, — уговаривает муж. — Не накручивай себя. Мы больше двадцати лет скрывали наши отношения, и раньше тебя это устраивало. Ты сама говорила, что тебе даже нравится эта игра.
— Раньше — да, — усмехается она. — А теперь всё иначе. У нашей дочери скоро появится ребёнок. Я хочу, чтобы он мог называть тебя дедом открыто, а не шёпотом.
Я закрываю рот ладонью, чтобы не вырвался звук. Это невозможно. Это не может происходить на самом деле.
— Таня, всё решится. Нужно просто дотянуть до благотворительного вечера…
— Я помню, — перебивает она с раздражением. — Да, я понимаю, что так удобнее вывести деньги. Но мне надоело ждать. Мы давно не подростки, а из-за Марины всё ещё изображаем цирк.
— Говори тише, — резко одёргивает её Богдан. — Она может вернуться в любой момент.
— Иногда я даже хочу, чтобы она зашла и увидела нас, — спокойно говорит Таня. — Чтобы почувствовала то же, что и я, когда годами смотрела, как она ведёт себя с тобой как с собственностью. Эти её прикосновения, уверенные жесты, поцелуи, которых она не заслуживала. Её дети каждый день жили с отцом, а моя дочь узнала о тебе только после свадьбы. Это справедливо? Разве то, что она появилась в твоей жизни раньше, делает её важнее?
— Нет, — уверяет Богдан. — Это ничего не значит. Перестань себя изводить. Я тебя люблю. У нас есть план, ты же знаешь. Мы начнём уже сегодня. Осторожно, шаг за шагом.
Я медленно отхожу от окна и пячусь к машине, стараясь не издать ни звука. В ушах шумит, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди, рот пересыхает за секунды.
Слова не складываются в ощущения. Это не просто боль — это сплетение боли и унижения, в котором невозможно разобрать, что жжёт сильнее. Внутри будто разлили огонь, словно в открытую рану втерли острый перец. Я сажусь за руль, стискиваю его пальцами и смотрю сквозь стекло, не видя дороги. Всё оборвалось в ту секунду, когда я подошла к перевёрнутому кашпо и услышала этот разговор.
Мне пятьдесят. Я родила и вырастила четверых детей от человека, который лгал мне два десятилетия. Я закрываю глаза, сдерживая слёзы. Самое страшное даже не обман. Хуже — с какой холодной расчётливостью он обсуждает будущее после того, как заберёт наши общие деньги и оставит меня ни с чем. Значит, ребёнок Тани ему важен. А наши дети? О них он подумал?
Я сглатываю ком в горле и смотрю в зеркало заднего вида. Я не развалина. Я хорошо выгляжу для своих лет. Да, я не такая, как Таня. Но это просто наследственность: наполовину азиатская внешность стареет иначе.
Но разве этого достаточно, чтобы вычеркнуть женщину, отдавшую тебе почти тридцать лет жизни, ради той, с кем ты никогда не делил быт? Он вообще понимает, что Таня не умеет готовить и обожает спорить по любому поводу? Даже её собственная дочь не раз об этом говорила.
Так… Подождите.
Она родила от моего мужа?
Какие же вы оба отвратительные.
Я понимаю: оставить это без последствий нельзя. Эти двое слишком хорошо забылись. Они упустили из виду одну простую вещь — я знаю их слишком давно и слишком хорошо. Годами я прикрывала их, молчала, сглаживала углы, хранила чужие тайны. Похоже, срок моего молчания истёк.
Я раскрываю сумку, достаю бумажные салфетки, аккуратно промакиваю глаза, убираю следы размазанной туши и выхожу из машины. Они ещё успеют пожалеть.
Перед тем как войти, специально громко хлопаю дверцей, шумно вожусь у входа, не стараясь быть незаметной. Богдан появляется почти сразу. Смотрит на меня с привычной смесью показной ласки и снисходительности. До сих пор не понимаю, как ему удаётся так убедительно играть.
— Ну ты как всегда, — укоризненно тянет он. — С таким шумом тебя за версту слышно.
— Да, я не из тихих, — отвечаю я, натянуто улыбаясь.
— Рано сегодня.
— Ты так говоришь, будто не рассчитывал меня увидеть, — замечаю я, снимая лёгкий кардиган и задерживая на нём взгляд. — Признавайся, прячешь кого-то?
— Ещё как! — раздаётся голос из гостиной. — Любовницу, не иначе.
Таня выходит следом, будто это её дом.
— Я заскочила ненадолго, а тебя, как обычно, нет.
Я смотрю ей прямо в глаза, надеясь уловить хотя бы тень неловкости. Но вижу лишь холодное, внимательное, оценивающее выражение. Такой взгляд бросают не подругам — так рассматривают соперниц. Будто она действительно пытается понять, что он во мне нашёл.
Как же я была слепа. Неужели за все эти годы я ни разу не заметила, что она смотрит на меня не как на близкого человека?
— И тебя дома не поймать, — отвечаю я, растягивая губы в очередной улыбке.
— Так уж выходит, — пожимает она плечами. — Руководить благотворительным фондом — дело не из лёгких. Я привыкла. Даже не представляю, кем бы была без своей работы.
— Конечно, — киваю я. — Ты всегда была из тех, кто не стремится к семье. С такой занятостью ни один мужчина конкуренции не выдержал бы.
На долю секунды её лицо словно застывает, становится неподвижным, чужим. Но тут же маска возвращается.
— Ну ты же меня знаешь, — говорит она с натянутой улыбкой.
Нет, Таня. Я тебя не знаю. Как и его. Вы оба так виртуозно притворялись, что мне и в голову не приходило, что меня годами водят за нос. Я доверяла. Слишком доверяла. И даже представить не могла, что она когда-нибудь позарится на моего мужа. Я была уверена — он для неё почти брат.
А вы…
Я продолжаю улыбаться, хотя челюсть сводит от напряжения. Надолго меня не хватит. Я не мастер лжи. В отличие от вас.
— Ты что-то бледная, — с показной заботой замечает Таня. — Давление? Я же говорила: пора тебе сбавить обороты и жить спокойнее, как положено женщине в твоём возрасте. Пойдём, отведу тебя в спальню, заварю ромашку.
— Спасибо, — отвечаю я и позволяю ей взять себя под руку.
Больше всего на свете мне сейчас хочется стряхнуть её ладонь и влепить пощёчину. Но я подавляю это желание. Любой ценой. Я не должна выдать себя. Сначала — холодная голова, расчёт и только потом действия.
— Ну ты даёшь, Марин, — продолжает она. — Такая погода: то ливень, то духота. Тебе бы дома сидеть, борщи варить, а ты всё изображаешь трудоголика.
— Мы с тобой одного возраста, — сухо напоминаю я. — Меня на покой отправляешь, а сама работаешь без передышки.
— Как лошадь, — поправляет она и улыбается. — Мне можно. У меня, по сути, кроме работы ничего и нет. А у тебя — муж, дети, внуки. Может, уже пора остепениться?
Я молчу — мне и без слов понятно, куда она ведёт разговор. Пытается внушить, что по сравнению со мной она ещё полна сил и возможностей.
— И выглядишь ты вымотанной. Может, стоит записаться к врачу? — не унимается Таня.
— Мне не нужен никакой врач, — резко отвечаю я.
— Моя тётя тоже так говорила, — без тени сомнения продолжает она. — А потом просто перестала вставать с кровати.
— Твоей тёте было восемьдесят, — с раздражением напоминаю я.
— Ну так и ты уже не девочка, — невинно произносит она, глядя на меня почти ласково.
— Таня, тебе лучше уйти, — говорю я ровно. — Эти разговоры меня только выбивают из колеи. Мне нужно побыть одной.
— Ну хорошо, — пожимает она плечами. — Тогда я, пожалуй, поеду. Напиши вечером, вдруг тебе станет хуже.
Когда её шаги наконец стихают, я закрываю за ней дверь спальни и на мгновение замираю, упершись в неё спиной. Но покоя это не приносит. Уже через минуту я начинаю метаться по комнате, впиваясь пальцами в волосы, будто так можно заставить мысли выстроиться в порядок. Я не понимаю одного: зачем? Зачем они врали мне столько лет? Почему Богдан не ушёл, когда узнал о беременности своей любовницы? Для чего было оставаться рядом, день за днём отравляя мою жизнь? Ради чего? Неужели всё это — только из-за денег?
Через полчаса в спальне появляется муж. К этому моменту я уже лежу, проглотив таблетку анальгина.
— Ну как ты? — спрашивает он, присаживаясь на край кровати. — Таня сказала, что ты на неё накричала.
Я смотрю на него, пытаясь понять — он сейчас притворяется или говорит всерьёз? Может, он сам всё это выдумал, чтобы вывести меня из равновесия. А может, Таня решила меня подставить.
Им надоело делать из меня дурочку, и теперь они решили убедить окружающих, что со мной что-то не так? В этом и есть их план?
— Я понимаю, день был тяжёлый, — продолжает он, — но не стоит срываться на тех, кто хочет тебе помочь.
— Ты сейчас серьёзно? — спрашиваю я. — Я не припомню, чтобы когда-либо позволяла себе срываться на ком-то.
— Возможно, — кивает он. — Но у меня нет причин не доверять Тане. Она ушла очень расстроенной.
— Я ей и слова грубого не сказала, — цежу я сквозь зубы. — Просто попросила оставить меня в покое, потому что от её разговоров у меня разболелась голова.
— Марина, не нужно так нервничать, — увещевает он. — Ты в последнее время сама на себя не похожа. Тебе бы отдохнуть. Может, взять небольшой отпуск? Сменишь обстановку, придёшь в себя.
— Мне не нужен отпуск, — резко отвечаю я.
— Я пытаюсь помочь, а ты ведёшь себя как избалованный ребёнок! — он вскакивает и смотрит на меня с явным осуждением.
— Богдан, просто оставь меня в покое, — прошу я. — У меня сильная головная боль, и мне сейчас не до разговоров.
Он сжимает губы, молча кивает и выходит. Я закрываю глаза, откидываюсь на подушку, но расслабиться не успеваю — телефон вибрирует. Сообщение от младшей дочери.
«Мам, привет. У тебя всё в порядке? Папа написал, что ты странно себя ведёшь и он переживает за твоё здоровье».
Вот мерзавец…
Я ясно понимаю: при желании можно свести с ума кого угодно. Особенно если рядом есть сообщник, который подтвердит любую выдумку. Богдан заявил, что я нагрубила Тане, затем обиделся, когда я попросила оставить меня одну, а после этого написал дочери, что переживает за меня, потому что я веду себя «неадекватно». Он не ожидал, что Аня сразу же напишет мне.
Я беру телефон и набираю её номер.
— Мам, привет. У вас там всё нормально?
— Привет, родная, — отвечаю я мягко. — Даже не понимаю, о чём ты. Папа заходил, спрашивал, как я себя чувствую. Я сказала, что у меня болит голова, и он ушёл.
— Это он мне сказал, — соглашается Аня. — Но ещё добавил, что ты резко реагировала на его вопросы, а потом вообще вспылила и попросила его уйти.
— Даже не знаю, что и сказать, — вздыхаю я, изображая растерянность. — В последнее время он сам не свой, может обидеться из-за любой мелочи.
— Мужчины, — усмехается дочь. — Видимо, ему что-то показалось, и он сразу решил написать мне. Потому что я психолог. Забавно, когда он уже поймёт, что моя профессия не имеет никакого отношения к психиатрии?
— Не знаю, — тихо отвечаю я.
Щёлк — и всё встаёт на свои места. В голове наконец складывается цельная картина. Похоже, мои догадки были верны: муж и подруга решили представить меня неуравновешенной.
Но зачем? Они уже придумали, как оставить меня без средств. Разве этого недостаточно? К чему добивать до конца, стирая мою жизнь подчистую? Я не могу вспомнить ни одного поступка, за который заслуживала бы такой холодной, расчётливой ненависти.
Боль возвращается — тяжёлая, пульсирующая, отдаёт в виски. Меня пугает само осознание того, что самые близкие люди оказались хищниками, ловко скрывающими клыки. Хуже всего то, что Богдан и Таня способны подтверждать слова друг друга, убеждая окружающих, будто я теряю рассудок. Значит, мне нужно подстраховаться — защитить себя и понять, что ими движет.
Я допускаю, что чувства могут угаснуть. Такое случается. Люди расходятся, иногда даже по-хорошему. Но редко кто выбирает путь методичного унижения и психологического давления…
Сейчас не время заниматься самоанализом и искать причины, которых, возможно, вовсе нет. Главное — безопасность. И время у меня есть. Этой ночью Богдан спит в другой комнате, и это меня только радует.
Утром я спускаюсь на кухню за кофе. Потягиваюсь, разминая затёкшие мышцы, подхожу к кофемашине.
— Ты чего так рано? — с показной тревогой спрашивает Богдан.
— Как обычно, — пожимаю плечами, доставая любимую кружку.
— Но ты же вчера говорила, что хочешь взять отпуск.
— Нет, — спокойно отвечаю я. — Это ты предлагал. Я отказалась.
— Марина, ты сейчас серьёзно? — он делает обеспокоенное лицо и подходит ближе. — Я бы такого не сказал. У нас же скоро отчёты по налогам, а я в этом ничего не понимаю. Это ты говорила, что устала…
— Правда? — приподнимаю брови. — Странно. Я этого не помню.
— Вот именно! — подхватывает он. — Ты сначала одно говоришь, потом утверждаешь другое. Что с тобой происходит?
— Наверное, память шалит, — вздыхаю я, нарочито спокойно.
Я замечаю, как он теряется. Похоже, он рассчитывал на спор, на сопротивление.
— Тогда, может, тебе и правда лучше остаться дома? — осторожно предлагает он.
— Возможно, — улыбаюсь я. — Но не сегодня.
— Почему?
— Мне нужно разобраться с налоговыми отчётами. Извини, пора собираться.
Невероятно. Их схема действительно могла сработать. Если бы я не подслушала тот разговор, легко решила бы, что проблема во мне. Богдан ведёт себя настолько убедительно, что его словам трудно не верить. Я быстро собираюсь, выхожу из дома, сажусь в машину и, выезжая со двора, набираю номер дочери.
— Ань, привет.
— Привет, мам. Что-то случилось?
— Нет, всё нормально. Просто вопрос. Ты говорила, что в абьюзивных отношениях мужчины иногда ведут себя так, чтобы женщина начала сомневаться в своей адекватности?
— Да, — сразу отвечает Аня. — Это газлайтинг. Очень опасная форма манипуляции: человека систематически убеждают, что он говорил или делал то, чего не было. А почему ты спрашиваешь?
— Да так, стало любопытно, — беспечно отвечаю я.
— Мам, ну не смеши. Отец вчера мне звонил именно из-за тебя.
— Да… — выдыхаю я. — Вчера он сказал, что мне стоит взять отпуск, а сегодня уверял, что это была моя идея.
— В такое сложно поверить, — смеётся Аня. — Тебя и на выходные не выгнать, а тут отпуск.
— Вот и я так думаю, — тяну задумчиво. — А как можно доказать, что он делает это намеренно?
— Только одним способом, — сразу отвечает она. — Камеры по дому. Но если честно, я не думаю, что папа делает это специально. Скорее всего, он неправильно воспринимает твой тон. А с отпуском… может, просто перепутал, кто именно это сказал.
— Возможно, — соглашаюсь я для вида. — Ладно, беги работать. Созвонимся позже.
Я отключаюсь, поворачиваю руль и заезжаю на парковку. Уже собираюсь выйти, когда салон наполняет мелодия входящего звонка. Смотрю на экран — номер Татьяны. Глубоко вдыхаю и принимаю вызов.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Месть. Седина в бороду, бес в жену", Яна Клюква ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 2 - продолжение