Валера стоял посреди нашей гостиной в позе Наполеона, обозревающего горящую Москву, только вместо треуголки на нём были растянутые треники, а вместо поля битвы — мой свежевымытый ламинат.
— Ты должна понимать, Ленка, это семья. Семья — это святое! — патетично воскликнул он, взмахнув рукой так, что чуть не снёс мою любимую вазу с сухоцветами. — Поэтому Людочка с племянниками поживёт у нас. Ну, полгодика. Может, год. В смысле, пока...?
Я аккуратно отодвинула вазу подальше от зоны поражения его жестикуляции.
— Валера, — мой голос был спокойным. — А почему Людочка должна жить на моих сорока квадратных метрах, а не, скажем, в квартире твоей мамы? Там и метраж побольше, и аура, так сказать, роднее.
— Мама — пожилой человек! Ей нужен покой! — возмутился муж, раздувая ноздри, как скаковая лошадь перед барьером, который ей явно не взять. — А ты молодая, здоровая. Потеснишься. Ты обязана войти в положение.
— Ты обязана, — повторил он, увидев, что я не кинулась стелить перины.
Я медленно опустилась в кресло, с интересом разглядывая своего благоверного. За пять лет брака я видела его разным, но таким феерически незамутненным — впервые.
— Обязана? — переспросила я, приподняв бровь. — Кому именно? Гражданскому кодексу? Уголовному? Или, может быть, твоей сестре, которая в тридцать пять лет ни дня не работала, зато успешно родила троих детей от разных, но одинаково исчезающих мужчин?
Валера набрал воздуха в грудь, собираясь выдать тираду о женском предназначении, но поперхнулся собственной значимостью.
— Ты... ты черствая! — выпалил он наконец. — У людей горе! Они квартиру продали, вложились в крипту, прогорели... Им жить негде!
— Ах, в крипту, — я кивнула, словно врач, подтверждающий неутешительный диагноз в психиатрическом отделении. — То есть, Людочка, финансовый гений, который таблицу умножения вспоминает с калькулятором, решила стать волком с Уолл-стрит, а спонсором этого цирка должна стать я?
— Не спонсором, а семьёй! — взвизгнул Валера.
В этот момент он напоминал не главу прайда, а рассерженного хомяка, у которого отобрали щеку с зерном.
На следующий день начался ад. Точнее, его демо-версия.
Свекровь, Тамара Павловна, явилась без приглашения, как налоговая проверка. Она вплыла в квартиру, неся перед собой свой бюст, как орден за заслуги перед отечеством, и с ходу начала инспекцию.
— Леночка, ну что за пыль? — пропела она, проводя пальцем по идеально чистому подоконнику. — Людочке и деткам нужен чистый воздух. У младшенького аллергия на эгоизм... ой, на пыльцу.
— Тамара Павловна, — я улыбнулась. — А вы не хотите забрать внуков к себе? У вас есть и дача, воздух, сосны.
Свекровь замерла. Её лицо, покрытое толстым слоем пудры, пошло трещинами от возмущения.
— Ты меня в гроб загнать хочешь? С моим давлением? — она схватилась за сердце, правда, с правой стороны. — Валера, ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Валера, сидевший на кухне и поедавший мои котлеты с аппетитом, тут же вскочил.
— Ленка, прекрати хамить матери! Мама дело говорит. Кстати, освободи свой кабинет. Там Людочка будет спать. А ты можешь с ноутбуком и на кухне посидеть. Всё равно ты там не работаешь, а так... по клавишам тыкаешь.
Мой кабинет. Моя святая святых, где я, зарабатывала деньги, на которые мы, собственно, и жили, и ели эти самые котлеты.
— Валера, — я подошла к нему вплотную. — А давай посчитаем. Я «тыкаю по клавишам» и приношу домой сто пятьдесят тысяч. Ты, великий менеджер по продажам скрепок, приносишь сорок. Вопрос знатокам: кто из нас будет спать на кухне, если я перестану платить за этот банкет?
Валера застыл с куском котлеты во рту. Его глаза забегали, как тараканы при включенном свете. Он попытался проглотить, но аргумент застрял в горле вместе с мясом.
— Ты... ты деньгами меня попрекаешь? — наконец выдавил он. — Меркантильная! Да в советское время таких, как ты...
— Расстреливали? — подсказала я. — Или отправляли на целину кормить дармоедов?
— Как змея, ядом брызжет, — резюмировала Тамара Павловна, поджимая губы так, что они превратились в куриную гузку. — Валера, сынок, я же говорила тебе, не пара она нам. Интеллигенции никакой, одно торгашество.
Свекровь выглядела так, будто только что лично проиграла в карты родовое поместье, хотя из «поместья» у неё были: дача и двушка в хрущёвке.
Вечером того же дня раздался звонок в дверь. На пороге стояла Людочка. С тремя детьми, чемоданами и видом мученицы, сошедшей с иконы, но забывшей стереть яркую помаду.
— Мы тут, — буркнула она, впихивая в коридор грязную коляску. — Валерка сказал, можно.
Дети, не разуваясь, рванули вглубь квартиры. Через секунду я услышала звук разбивающегося стекла. Моя ваза. Та самая.
— Ой, ну это же дети, — махнула рукой Людочка, даже не взглянув на осколки. — Лен, есть чё пожрать? Мы с дороги.
Я глубоко вдохнула. Выдохнула. И поняла: пора.
— Валера! — позвала я.
Муж вышел из спальни, сияя. Он чувствовал себя спасителем, благодетелем, патриархом.
— Видишь, Ленка, всё поместились! В тесноте, да не в обиде!
— Валера, — я говорила очень тихо. — У нас разговор. На кухне. Сейчас.
Он закатил глаза, но пошёл.
— Чего тебе опять? — он плюхнулся на стул. — Не начинай, а? Люде надо помочь.
— Надо, — согласилась я. — Поэтому я тут посчитала... Чтобы прокормить твою сестру, троих детей, тебя и твою маму, которая, я так понимаю, будет тут дневать и ночевать, нам нужно увеличить бюджет.
— Ну так возьми подработку! — гениально выдал муж. — Ты же умная.
— Я умная, — кивнула я. — Поэтому я нашла решение получше. Я продаю машину.
Валера аж подпрыгнул. Машина была моя, купленная до брака, но ездил на ней в основном он. На работу, на рыбалку, маму на дачу.
— Ты с ума сошла?! А я на чём ездить буду? — взвизгнул он фальцетом.
— А тебе зачем? Ты же на метро можешь. Экономия. А деньги от машины пойдут на съем квартиры для Люды.
— Нет! — он ударил кулаком по столу. Стол жалобно скрипнул, но выдержал. — Деньги пойдут нам! Мне нужен новый ноутбук, я же хотел курсы проходить... по дизайну! А Люда здесь поживёт. Бесплатно!
— Валера, ты себя слышишь? — я смотрела на него и не узнавала. Где были мои глаза? Или любовь действительно делает из женщин слепых котят? — Ты хочешь, чтобы я содержала твой табор, убирала за ними, готовила, да еще и отдала тебе деньги за мою машину?
— Ты обязана! Ты жена! — заорал он, брызгая слюной. — И вообще, квартира общая, приобретена в браке! Я имею право прописать тут кого хочу!
Вот оно. Финальный аккорд.
Я улыбнулась. Широко, искренне. Валера осёкся. Моя улыбка напоминала оскал акулы, увидевшей серфера в аппетитном гидрокостюме.
— Общая, говоришь? Приобретена в браке?
Я встала, подошла к сейфу (да, у меня в кабинете был сейф, о коде от которого Валера не знал), достала папку с документами и бросила перед ним брачный договор.
— Пункт 4.2. Имущество, приобретенное на средства одного из супругов, является его личной собственностью. А вот выписки со счетов. Квартиру купила я. Ремонт сделала я. А ты, Валера, все эти годы вкладывался только в пиво и свои «перспективные проекты».
Валера побледнел. Он схватил бумагу, пробежал глазами. Его руки затряслись, как у алкоголика в завязке.
— Ты... ты всё это время... подстраховывалась? У тебя есть документы, против меня? Против родного мужа?
— Против паразитов, Валера. Против паразитов.
В этот момент на кухню заглянула Людочка, жуя бутерброд с моей ветчиной.
— Чё вы тут орёте? Малой уснуть не может. Лен, слышь, там у тебя шампунь дорогой в ванной, я взяла, ничё?
Я посмотрела на неё, потом на Валеру.
— Значит так, — сказала я громко. — Цирк окончен. У вас есть тридцать минут, чтобы собрать вещи.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула свекровь, материализовавшаяся в коридоре. — Мы полицию вызовем!
— Вызывайте, — я достала телефон. — А я пока вызову наряд, чтобы зафиксировать незаконное проникновение посторонних граждан в моё жилище. И заодно покажу им видео с камеры в коридоре, где Людочкин старшенький разбивает мою вазу за двадцать тысяч, а Людочка говорит «ничё страшного».
Валера попытался пойти в атаку. Он встал, надулся, пытаясь вернуть былое величие.
— Если ты нас выгонишь... я подам на развод! И отсужу половину! Я докажу, что я вкладывался! Я... я обои клеил!
— Ты клеил их на сопли, Валера, — спокойно парировала я. — Они отвалились через неделю. Как и твоя самооценка сейчас.
Он стоял, хлопая глазами.
— Вон, — сказала я тихо.
— Что?
— ВОН! — рявкнула я так, что Людочка выронила бутерброд, а Тамара Павловна икнула и присела на пуфик.
Сборы напоминали бегство французской армии из Москвы. Только вместо мороза их гнал мой ледяной взгляд. Валера пытался запихнуть в чемодан мой фен ("Я им тоже пользовался!"), Людочка орала на детей, свекровь причитала о «змее подколодной», которую она пригрела на груди сыночки.
Я стояла в дверях, скрестив руки на груди.
Когда Валера, сгибаясь под тяжестью баулов (своих и сестры), проходил мимо, он остановился.
— Ты пожалеешь, Ленка! Кому ты нужна, старая дева с кошкой!
— У меня нет кошки, Валера, — улыбнулась я. — Зато у меня есть квартира, машина, зарплата и, наконец-то, тишина. А у тебя есть Людочка, мама и кредит за «инвестиции в крипту», о котором я знаю, потому что коллекторы звонили на домашний вчера, пока ты был в душе.
Валера застыл. Его лицо приобрело оттенок несвежей известки.
— Ты знала?
— Удачи с выплатами.
Я захлопнула дверь перед его носом. Щелкнул замок. Потом второй.
Тишина. Божественная, тишина. Никто не требует жрать. Никто не учит жизни. Никто не говорит «ты обязана».
Я прошла в гостиную. Ваза разбита, на ковре крошки, в воздухе висит запах дешевых духов свекрови. Но это всё поправимо. Клининг приедет завтра.
Я налила себе бокал вина, вышла на балкон и посмотрела вниз. У подъезда, ругаясь и размахивая руками, грузились в такси мои бывшие родственники. Валера пытался запихнуть коляску в багажник, Людочка била его сумкой по спине, а Тамара Павловна крестила окна моего этажа.
Это было лучшее реалити-шоу в моей жизни…