Меня зовут Игнат. Всю свою жизнь, считай, я провёл здесь, в посёлке Таёжном. Кругом — только глухой лес, где ели подпирают хмурое небо, а снег ложится так густо, что за ночь заносит избы по самые окна. Зима в этом году выдалась лютая, злая, будто выстудить хотела саму душу.
Я шёл по узкой тропе, и каждый мой шаг отзывался сухим, надсадным хрустом под валенками. У забора, что едва держался на гнилых столбах, я заприметил их. Машка. Девчонке всего пятнадцать, а взгляд уже колючий, волчий. Курточка на ней тонкая, не по сезону, лицо от стужи пошло красными пятнами. Рядом с ней тёрся Сашка — тридцатилетний хлыщ из соседней деревни. Лысоватый, никчёмный малый, который даже в такой мороз притащил сюда свой старый мотоцикл. Стоял, скалил зубы, что-то втирал ей, пока та слушала, вцепившись пальцами в облезлую доску изгороди.
В груди у меня закипело. Мать у Машки — горькая пьяница, из тех, кто за бутылку дешёвой водки забудет, как детей зовут. Там в избе ещё мал мала меньше, все голодные, чумазые. Я им то дичь занесу, то мяса кусок, когда узнаю, что их мамка снова ушла в запой. Жалко мне их, до боли в сердце жалко. А Машка... растёт непутёвой. Сколько раз видел её у клуба, где она с местными парнями водку из горла глушила. Душа за неё болела, словно я ей отец.
Иногда я ловлю себя на мысли, что примеряю на себя эту шкуру — шкуру её родителя. Но нет у меня ни семьи, ни детей. Всё осталось там, двадцать лет назад, на скользкой трассе. Жена и маленький сын... Мы были молоды, а я был глуп и самоуверен. Пошёл на обгон, вылетел на встречку, а там — тяжёлый «КамАЗ» в лоб. Деться было некуда. Хотя у водилы того грузовика и права-то не было там ехать, но виноват в той смерти только я один. С тех пор я один в своей избе, и только тайга мне собеседник.
— А ну, пошла домой, егоза! — крикнул я, не доходя пару шагов. — Мать твоя опять лыка не вяжет, а в печке дрова кончились. Иди, я там косулю зарезал, мясо на крыльце оставил. Накорми мелких!
Сашка дёрнулся, обернулся ко мне, пытаясь сохранить наглую мину на своём глупом лице.
— Чего ты, дядь Игнат, мы просто стоим... — промямлил он, косясь на мой тяжёлый кулак.
— Стоишь — так стой в другом месте, пока я тебе этот драндулет об голову не расшиб, — отрезал я.
Машка фыркнула, поправила сбившийся шарф и, не говоря ни слова, побрела к своей перекошенной лачуге. Она знала — со мной шутки плохи. А Сашка, засуетившись, принялся судорожно дёргать кикстартер своего мотоцикла, мечтая поскорее убраться с моих глаз.
****************
Я оставил посёлок за спиной, когда солнце едва наметило блёклый край над зубчатой стеной леса. Мороз крепчал, выжимая из брёвен сухой, пушечный треск. Мой путь лежал к ферме старого Кузьмича. Там, у самой рощицы, повадилась ходить рысь. Зверь дерзкий, хитрый: за неделю задрала трёх овец, да так чисто, что только клочья шерсти на насте оставались.
На рысь идти — это тебе не на зайца петли вить. Тут голова нужна и терпение. Капканы я ставил с вечера, предварительно выварив их в еловой хвое, чтобы убить малейший запах металла и человечьего жира от рук. Рысь — кошка, у неё нюх острее бритвы. Ставил «в след»: аккуратно подрезал пласт наста, вынимал снег, прятал туда стальную дугу и закрывал всё тем же снежным блином. Главное — чтобы ни одной лишней соринки, ни одного комочка не осталось. По закону-то на пушнину сейчас строго, разрешения в кармане, всё чин по чину, хотя в нашей глуши лес — сам себе прокурор.
На кромке леса, у старой повалившейся осины, я приметил фигуру. Дед Архип, местный пасечник и вечный лесной бродяга, ковырялся палкой в сугробе.
— Здорово, Игнат, — проскрипел старик, поправляя облезлую шапку. — Всё за кошкой своей гоняешься? Не возьмёшь ты её так просто. Я вчера видел, как она по верхам шла, по ельнику. Умная, зараза. Она твой металл за версту чует.
— Здорово, Архип. И пускай чует, — ответил я, поправляя лямку ружья. — У меня на неё свой расчёт. Капкан — это так, для острастки. Главное — выждать, когда она на открытое место выйдет. Кузьмич уже в голос воет, скоро последних овец поест.
— Ты примету помни, — дед поднял скрюченный палец. — Если птица в лесу замолкла — значит, кошка рядом. И на рожон не лезь, рысь — зверь мстительный.
Я кивнул и зашагал дальше. Слова Архипа осели в голове тяжёлым грузом. У фермерского забора я свернул к рощице. Сердце билось ровно, привычно. Впереди, под старой елью, был мой первый схрон. Я замер, всматриваясь в серые сумерки между стволов. Снег там был не просто примят — он был вспорот.
Подхожу ближе. Есть! Капкан сработал. Мощная стальная челюсть мёртвой хваткой вцепилась в лапу зверя. Но рысь не сдавалась. Она рванулась так, что вывернула крепёжный кол. Цепь натянута, уходит вглубь густого малинника. Зверь где-то там, затаился, раненый и смертельно опасный.
**************
Я обошёл малинник, стараясь ступать бесшумно, хотя снег всё равно предательски скрипел под ногами. Вчера ночью так херáчило, что следы замело напрочь, остались лишь кровавые брызги да натянутая цепь. Я присел на корточки, прислушиваясь. Урчание. Глухое, низкое, не похожее на привычное кошачье. Оно шло из самой чащи зарослей, тяжёлое, с хрипотцой.
Тайга полна диких кошек, но эта, судя по силе и звуку, была матерой. Я ожидал увидеть рысь, но то, что сидело там, в полумраке, оказалось помесью: здоровенный, дикий котяра, размером с хорошую овчарку, с рваным ухом и жёлтыми, горящими глазами. Переросток, дикий кот, каких я сроду не видывал, весь в клочьях рыже-бурой шерсти.
Он забился в куст, прижал уши и скалился, готовый рвануть, несмотря на перебитую лапу, зажатую в стальных челюстях капкана. Кровь на снегу уже подмёрзла, зверь дрожал от холода и боли.
Ё-моё. Добить жалко. Сердце охотника сжалось. Столько силы в нём, столько ярости — и вот теперь калека, обречённый на медленную смерть от мороза или волков.
— Тихо ты, тихо, — пробормотал я, доставая из рюкзака запасной тулуп и моток верёвки. Ружьё я оставил за спиной. Этого зверя убивать рука не поднималась. — Не съем я тебя, дурень.
Аккуратно, стараясь не спровоцировать бросок, я приблизился. Он шипел и плевался, но боли было больше, чем злобы. С трудом, действуя предельно осторожно, я накинул ему на шею петлю из верёвки, чтобы держать на расстоянии. Потом кое-как расщелкнул капкан, снял с лапы. Кот завыл от боли, а я быстро завернул его в тулуп, как в кокон, чтобы не царапался. Зверь был тяжёлый, килограммов под тридцать.
Обратный путь до избы был адом. Кот в тулупе дёргался, царапался через овчину, хрипел. Я нёс его на себе, проваливаясь в снег по колено, и матерился сквозь зубы.
Дома, в тепле, он затих, только тяжело дышал. Я размотал его. Лапа была сломана серьёзно. Пришлось идти на крайние меры. Достал из аптечки водку, бинты, шину из двух ровных щепок. Кот зашипел, когда я начал обрабатывать рану, но я держал его крепко, прижав коленом к полу. Он выл, кусался, а я всё делал своё дело, как ветеринар.
Когда всё было готово, я налил ему в миску тёплого молока. Он долго смотрел на меня своими безумными глазами, а потом, забыв о гордости, стал жадно лакать. Так он и остался у меня. Дикий, таёжный кот с перевязанной лапой. Я назвал его Ёрик.
********************
Я пристроил Ёрика у печки, в углу, где лежало старое рваное одеяло. Первые дни были адом. Это был не домашний мурлыка, а настоящий манул-переросток, степной или лесной кот, только гигантских размеров. Дикий до мозга костей. Его порода, если приглядеться, напоминала камышового кота, но с примесью чего-то северного, таймырского. Зверь был сильный, с широкими лапами и огромной башкой.
Меры предосторожности я соблюдал жёсткие. Всегда держал его на привязи, пока лапа не срослась. Вход в угол забаррикадировал ящиками. Кормил с длинной палки. Ёрик шипел, плевался, пытался цапнуть при каждой возможности. Я спал чутко, с ружьём у кровати — мало ли что взбредёт в голову раненому зверю. Он привыкал медленно, с неохотой. Несколько недель я только и делал, что менял повязки, обрабатывал рану и кормил его свежим мясом.
Постепенно его ярость сменилась настороженным безразличием. Он перестал кидаться, начал просто сидеть и смотреть на меня своими жёлтыми глазами. Я назвал его Ёриком не зря — уж больно он был упрям и своенравен.
А тем временем та, вторая рысь продолжала свою чёрную работу. Через неделю Кузьмич прибежал ко мне взбешённый, кричал, что ещё одна овца полегла. Пришлось мне снова идти в лес.
В этот раз я не стал мудрить с капканами. Я знал повадки этой твари. Она ходила одной тропой, осторожно, но уверенно. Я засел в засидке затемно, у того самого малинника, где поймал Ёрика. Сидел часа четыре, промёрз до костей, но знал — дождусь.
И точно. В предутренних сумерках, когда лес ещё спал, появилась она. Большая, грациозная тень скользила между деревьев. Она была осторожна, принюхивалась, прислушивалась. Я ждал. Выдохнул, прицелился. Выстрел грохнул, разрывая тишину тайги, и рысь замертво рухнула в снег. С Кузьмича магарыч.
Домой я тащил уже две туши: овцу, и рысь. У меня в сенях стоял специальный верстак. Там я и разделывал дичь. Мясо рыси шло на приваду для других ловушек, часть — Ёрику, он от такого не отказывался. Шкуру я аккуратно снимал, мездрил (очищал от остатков жира и плёнок), солил и развешивал на пялах в сарае, где постоянно топилась печурка, чтобы сохло правильно, не тухло.
Жизнь шла своим чередом. Я — охотник, это моя работа, моё ремесло. Но с появлением Ёрика что-то изменилось. Он стал молчаливым свидетелем моей одинокой жизни.
**************
Дверь в избу распахнулась вместе с клубом морозного пара, и на пороге появилась Машка. Она выглядела совсем продрогшей, в старенькой одежде, с покрасневшими глазами и шмыгающим носом. В их многодетной семье Машка была самой старшей, часто присматривая за младшими, пока их мать была не в состоянии.
— Дядь Игнат, — тихо произнесла она, направляясь к печке, чтобы согреться. — У малышей опять простуда, сильно кашляют. Лекарств нет, и дрова почти закончились.
Я молча поставил перед ней кружку горячего чая. Хотел было что-то сказать о её трудном положении, но промолчал. Мой взгляд упал на угол, где сидел привязанный Ёрик. Этот кот в последнее время был особенно агрессивен; стоило мне приблизиться, как он фырчал. Настоящий лесной зверь.
Я отвернулся, чтобы взять из шкафа банку с сушеной малиной и мёд для её братьев и сестер. И в этот момент сердце у меня ёкнуло. Я обернулся и увидел, что Машка подошла к углу и протягивает руку к коту.
— Стой! Не подходи! — хотел я крикнуть, но слова застряли в горле. Я приготовился к тому, что кот бросится на неё.
Но произошло нечто удивительное. Этот дикий зверь не проявил никакой агрессии. Ёрик замер, его жёлтые глаза расширились, зрачки стали огромными. Машка осторожно коснулась его головы, погладила по его рваному уху. И кот... прижался к её руке. Он задрожал, но не отошёл, не оскалился. Он стоял, уткнувшись носом в её холодную ладонь, и в его горле послышалось низкое урчание.
— Хороший какой... — прошептала Машка, присаживаясь рядом с ним на грязный пол. — Одинокий ты, как и я.
Я стоял с банкой в руках и не мог пошевелиться. Что это такое? Я заботился о нём, давал ему лучшую еду, а он смотрел на меня как на врага. А тут пришла эта девочка, и зверь признал в ней свою. На душе вдруг стало горько и одновременно тепло.
— Видишь, какой он... — пробормотал я, стараясь скрыть своё волнение. — Машка, ты садись, поешь. Я недавно рысь добыл, мясо есть мне овцу наш фермер отдал. И твоим младшим соберём гостинцев, нечего им голодными сидеть.
******************
Два месяца пролетели, как один затяжной прыжок в сугроб. Тайга начала дышать по-весеннему: снег осел, потемнел, напитался влагой, а с крыши моей избы по ночам доносился звонкий перестук капели. Ёрик к этому времени совсем преобразился. Рана на лапе затянулась, оставив лишь узкий шрам, который он подолгу вылизывал по вечерам.
Зверь он был диковинный. Шерсть на нём отъелась, залоснилась густым кофейным цветом с тёмными, почти чёрными подпалинами на боках. Хвост стал толстым, пушистым, а уши вечно поваживались торчком, ловя каждый шорох за стеной. Он не стал ручным в обычном смысле — не лез под ноги, не просил ласки. Большую часть дня он проводил на подоконнике, неподвижный, как изваяние из камня, глядя в окно на далёкую кромку леса. Но стоило мне зайти с улицы, он коротко, по-особенному мяукал — будто здоровался. Я порой забывал, что это лесной хищник, пока не видел, как он одним молниеносным движением ловит зазевавшуюся мышь.
Машка заходила теперь почти каждый день. Глядя на неё, я понимал: девка расцветает, вопреки всей той грязи и нищете, что её окружали. Высокая, стройная, с толстой русой косой, которую она прятала под выцветшим платком. Лицо у неё было чистым, с тонкими чертами, а глаза — огромные, цвета таёжного озера в сумерках. В ней была какая-то природная грация, та самая, что и у Ёрика. В честь этого мы сделали ей медальон который она теперь никогда не снимала… говорит это ее жизнь кошачья там внутри спрятана.
Когда она приходила, кот преображался. Он спрыгивал со своего поста и шёл к ней навстречу, выгибая спину дугой. Машка садилась на лавку, и Ёрик клал голову ей на колено. Она чесала его за ухом, а он жмурился и пускал слюни от удовольствия, издавая звуки, похожие на рокот работающего трактора.
— Красавица ты, Маша, — говорил я ей иногда, разливая чай. — Тебе бы учиться ехать в город, а не здесь молодость гробить.
Она только вздыхала, опуская глаза. Но была и другая сторона этой весны, которая жгла мне сердце покрепче мороза. Сашка. Этот обалдуй всё чаще тёрся у их забора. Видел я его мотоцикл, припаркованный в кустах неподалёку от Машкиного дома. Приедет, встанет, закурит свою вонючую папиросу и ждёт.
Однажды вечером я возвращался с почты и заприметил их у околицы. Сашка что-то жарко шептал ей на ухо, придерживая за локоть, а Машка... она не вырывалась. Стояла, опустив голову, и только носком валенка ковыряла подтаявший наст. В груди у меня шевельнулось нехорошее предчувствие. Этот лысоватый тридцатилетний хлыщ не просто так круги нарезал. Он чувствовал её слабость, её желание сбежать из этого ада, где мать в беспамятстве, а дети вечно просят есть.
Я сжал кулаки так, что затрещали суставы. Знал я таких, как Сашка: попользуется, пообещает золотые горы, а потом выбросит, как пустую консервную банку. А Машка — она ведь верит. Она жизни ещё не видела.
*************
Весна в тот год наступила резко, обнажив всю ту грязь, что раньше прятал чистый снег. В конце мая, когда тайга зацвела первой зеленью, а воздух стал густым и липким от сосновой смолы, Машка снова пришла к моей избе. Она была в просторном сарафане, который раньше не носила, и старалась не смотреть мне в глаза.
Я долго наблюдал, как она возится с Ёриком. Кот, почуяв неладное, вёл себя тихо, только принюхивался к ней как-то по-особенному. Когда Маша потянулась за кружкой, ткань платья натянулась, и я всё понял. Внутри у меня всё похолодело.
— Маша, это что? — голос мой прозвучал глухо, как из бочки.
Она вздрогнула, поправила подол, попыталась что-то промямлить про «отъелась на твоих харчах», но меня-то не проведёшь. Я охотник, я жизнь и смерть каждый день вижу. Машка всхлипнула, закрыла лицо руками и всё рассказала как есть. Беременна. От Сашки. От этого лысого урода. Ох, горе!
Я не стал её ругать — толку-то теперь? Накинул куртку и зашагал к их дому. Думал, поговорю с матерью, приструним девку, решим, что делать. Вхожу в их избу — вонь стоит, хоть топор вешай. Мать её, Верка, сидела за столом, вцепившись в литровую пластиковую баклажку «Голд Бира». Если бы она не бухала столько лет, была бы даже симпатичной женщиной — черты лица тонкие, волосы когда-то густые. Но алкоголь своё дело сделал: лицо одутловатое, серое, глаза мутные.
Я выложил ей всё как на духу. Верка допила остатки пива, довольно хрюкнула и вытерла рот рукавом.
— И чего ты ко мне припёрся, Игнат? — прохрипела она. — Живот — не мешок, не скинешь. Сашка парень при деньгах, мотоцикл вон какой. Пусть забирает её в своё село, мне хоть ртов меньше кормить будет. Глядишь, и зять на опохмел подкинет.
У меня кулаки зачесались. Стоит, родную дочь за бутылку готова сбыть с рук. Я вышел на крыльцо, не в силах дышать этим смрадом. В голове только одна мысль крутилась: Сашка. Этот гад ведь не жениться на ней собирается, он её просто сломает и бросит в соседней деревне.
Вернулся я к себе. Ёрик сидел на пороге, ждал. Я посмотрел на него, потом на спящую на лавке Машку.
— Ну что, Ёрик, — прошептал я, заряжая ружьё старой, проверенной картечью. — Пора нам с Сашком потолковать по-мужски.
**************
Я нашёл Сашку на окраине, у старой лесопилки. Он возился со своим драндулетом, подтягивая цепь, но, увидев меня с двустволкой на плече, так и замер с ключом в руке. Лицо его вмиг стало серым, как зола в остывшей печке.
— Слушай сюда, — я подошёл вплотную, чувствуя, как внутри всё дрожит от тяжёлой злобы. — Ты понимаешь, что натворил? Совсем страх потерял?
Сашка выронил ключ. Он рухнул на колени прямо в весеннюю грязь, размазывая сопли и слёзы по небритым щекам. Вид у него был жалкий, тошнотворный.
— Дядя Игнат, не казни! — завыл он, хватая меня за полы куртки. — Люблю я её! Честное слово!
Я с трудом сдержался, чтобы не приложить его сапогом по лысой макушке. Глядел на него сверху вниз и чувствовал только брезгливость.
— Любишь? — я фыркнул, сплюнув в сторону. — Любовь, говоришь?
Я замолчал, глядя на тёмную стену леса. В памяти всплыло своё, горькое. В тайге ведь всякое бывало — и раньше, и теперь. Иногда жизнь такие узлы завязывает, что ни один прокурор не распутает. Раньше бы в лесу оставили такого «жениха», и дело с концом. А сейчас...
— Ладно, — отрезал я, отпихивая его от себя. — Сами там решайте. Свадьбу играйте, или как там у вас, у непутёвых, заведено. Но запомни мой сказ, Сашок: если я хоть раз узнаю, что ты Машку обидел, или руку поднял, или деток голодными оставил — я тебя из-под земли достану. Пристрелю, сука, и рука не дрогнет. Тайга большая, места всем хватит.
Он закивал так часто, что едва голову не оторвал, лепеча клятвы и обещания. Я развернулся и пошёл прочь. На душе было муторно.
Вернулся в избу. Машка сидела на полу, прижавшись к Ёрику. Кот положил свою тяжёлую голову ей на плечо и тихо ворчал, будто выговаривал ей за все её глупости. Увидев меня, Маша вскинула глаза — испуганные, полные немого вопроса.
— Иди домой, Машка, — выдохнул я, снимая ружьё. — Сашка твой приедет завтра.
******************
Прошло три месяца. Лето в Таёжном стояло душное, гнус в лесу зверствовал так, что даже Ёрик носа на улицу не советовал. Свадьбу сыграли быстро, если это можно было назвать свадьбой: Верка выклянчила у Сашки пять бутылок водки, собрала местных алкашей, да и затихла в угаре. Машка переехала к мужу в соседнее село. Я её не видел недели три, только по слухам знал — живут вроде.
Но в середине августа, когда ночи стали черными и холодными, ко мне в дверь постучали. Да не постучали — забарабанили так, что Ёрик с подоконника слетел и шерсть дыбом поставил, зашипев на всю избу.
На пороге стояла Машка. На ней лица не было — под глазом наливался тяжёлый, иссиня-чёрный фингал, губа разбита, а подол сарафана, под которым уже чётко торчал острый живот, был весь в пыли.
— Дядя Игнат... — только и выдохнула она, оседая на пол. — Он... он запил. Бьёт он меня. Сказал, что ребёнок не его, что я с тобой путаюсь, раз ты нам мясо носишь.
У меня в голове будто что-то лопнуло. Тот самый предохранитель, который двадцать лет назад сгорел на трассе под КамАЗом, сейчас снова вспыхнул. Я молча прошёл к сейфу, достал пятизарядку. В горле встал комок едкой ярости.
— Машка, сядь. Ёрик, охраняй, — бросил я коротко.
Кот будто всё понял. Он подошёл к девчонке, сел рядом, обнажив свои желтоватые клыки и не сводя глаз с двери. Зверь чувствовал запах чужой боли и моей злобы.
Я завёл свой старый «Урал» с коляской. До сосеннего села — десять вёрст по разбитой лесовозной колее. Гнал так, что движок ревел, как раненый медведь. К дому Сашки я подлетел уже в сумерках.
Мотоцикл его стоял во дворе, брошенный в кустах. Из окон доносился пьяный ор и звон битого стекла. Я зашёл без стука. Сашка сидел за столом, в одних трусах, перед ним — початая бутылка сивухи и рваный баян и трое дружков. Увидев меня, он не испугался, нет. Он оскалился пьяно, по-свински.
— А, припёрся, рогоносец таёжный? — заржал он, пытаясь встать. — Чё, пришёл за своей подстилкой? Забирай, я её уже пометил и домой отправил...
Я не стал с ним говорить. Я просто шагнул вперёд. Сашка рухнул, хрипя и выплёвывая кровавое крошево. Я схватил его за шкирку и поволок к выходу.
— Помнишь, что я тебе говорил, сука? — прошипел я ему прямо в ухо, пока он дёргался в дорожной пыли. — Я ведь не шутил.
Я вытащил его за околицу, к самой кромке тёмного ельника.
*****************
Я стоял у края свежей ямы, которую Сашка вырыл сам, захлёбываясь слезами и кровавой крошкой зубов. Земля в тайге тяжёлая, с корнями, но страх — лучший батрак, и яма уже была ему по пояс. Сашка хрипел, махал лопатой, а в глазах его застыла такая животная жуть, какую я видел только у загнанного в силки зверя. Я взвёл курок. Сухое «щёлк» прозвучало в тишине леса как приговор.
— Помолись, если помнишь кому, — процедил я, поднимая ствол.
И тут из темноты, из-за елей, выкатили разбитые, гремящие всеми костями жигули Семёныча-соседа. Машина затормозила, подняв столб пыли, и из неё выскочила Машка. За ней из салона вывалились пьяные дружки с клуба, но подходить побоялись — стояли поодаль, в свете тусклых фар, не решаясь лезть в это чёрное дело.
Машка долетела до меня в один миг. Она повисла на ружье, вцепилась мёртвой хваткой в холодную сталь, загораживая собой этот ров.
— Нет! Дядя Игнат, нельзя! — закричала она, и голос её сорвался на хрип. — Не смей! Убьёшь его — и меня убивай, и малого внутри!
— Отойди, Маша, — я пытался оттолкнуть её, но она только сильнее прижалась к стволу, глядя на меня своими безумными, мокрыми от слёз глазами.
— Нет! Не дам! — выла она. — Дурак он, скотина, пускай! Но он отец моего ребёнка! Люблю я его, понимаешь ты, старый?! Люблю!
Я замер. В груди всё заклокотало и вдруг разом остыло, превратившись в тяжёлый, мёртвый свинец. Глядел я на неё, на её разбитую губу, на этот живот, который она так яростно защищала, и чувствовал себя полным дураком. Двадцать лет я тащил в себе эту тьму, думал, что справедливость — это когда пуля в лоб. А тут...
Я медленно опустил ружьё. Поставил его на предохранитель.
— Тьфу на вас, — сплюнул я в тёмную траву. — Дибилы…. Оба.
Сашка в яме выронил лопату и зарыдал в голос, закрыв лицо грязными руками. Машка, не глядя больше на меня, соскользнула вниз, в эту сырую могилу. Она упала перед ним на колени, обняла его, прижалась щекой к его грязной, и они оба завыли, раскачиваясь из стороны в сторону, как два подранка. Пьяные дружки у машины притихли, только мотор «жигулей» продолжал надсадно чихать в ночи.
Я развернулся и зашагал прочь. Ноги были ватными, а в ушах всё стоял этот Машкин крик. Я шёл через тайгу, не разбирая дороги, ветки хлёстко били по лицу, будто напоминая, что жизнь — она куда сложнее охотничьей тропы.
Дома меня ждал Ёрик. Он сидел на пороге, огромный, мрачный, как лесной дух. Увидев меня, он не шевельнулся, только глаза сверкнули в темноте жёлтым огнём.
— Вот такие дела, брат, — сказал я ему, бросая ружьё на стол. — Защищали, выхаживали... а оно вон как. Любовь у них, видишь ли.
Кот подошёл, тёрся о моё колено своей жёсткой шерстью и коротко, хрипло мяукнул. В этой тихой избе, пахнущей хвоей и старым деревом, я вдруг понял, что это единственное живое существо, которое меня по-настоящему понимает.
**********************
Два года пролетели, как птичья тень над просекой. Жизнь в Таёжном текла своим чередом: лес шумел, снег сменялся грязью, а я всё так же ходил своими тропами, подальше от людской суеты. Про Машку с Сашкой я толком ничего не слышал. Думал, угомонились, растят там своего малого в тишине. Из виду я их потерял, да и не больно-то хотелось в ту муть лезть снова.
А тут как-то выхожу из лавки, гляжу — катит по нашей единственной улице серая «Волга». Старенькая, облупленная вся, рычит прогоревшим глушителем, но бежит резво. И за рулём — знакомая лысая макушка. Сашка. Гляжу, тормозит он аккурат у Машкиного родного дома, где Верка-алкашка обитает. Вышел, багажник открыл, попёр в избу какие-то сумки.
Я нахмурился. Что за чертовщина? Неужто зять такой заботливый стал, тёщу навещает?
Вечером заглянул ко мне Семёныч-сосед — за солью зашёл, да, как водится, языком зацепился. Мы присели на крыльце, кот рядом развалился, лениво подёргивая ухом.
— Слышь, Игнат, — Семёныч прикурил, хитро прищурившись. — Ты Сашку-то на «Волге» видел? Дела-то у него, вишь, в гору пошли.
— Видел, — буркнул я. — Чего он к Верке таскается? Машка-то как?
Семёныч поперхнулся дымом и зашёлся сухим кашлем.
— Да ты, видать, совсем в лесу одичал, ничего не знаешь! — старик хлопнул себя по колену. — Разошлись они с Машкой-то. Ещё по осени. Он ей дом тот в соседнем селе оставил, благородство, вишь, проявил. А сам... сам к Верке перебрался. К матушке её!
Я аж застыл с кружкой в руке.
— Как это — к Верке? Она ж ему в матери годится!
— А вот так! — Семёныч аж светился от удовольствия, пересказывая такие новости. — Любовь у них теперь, Игнат. Верка-то, как Сашка при деньгах появился, пить почти бросила, волосы покрасила, даже зубы вставила. Говорят, свадьбу на Покров играть надумали. Сашка светится весь, зятем был — мужем станет.
Я чертыхнулся так, что Ёрик подскочил. Сплюнул в пыль, чувствуя, как внутри всё переворачивается от брезгливости.
— Ну и дурдом... Тьфу! Совсем люди ум потеряли. Дочку на мать променял, а та и рада. Тьфу!
Махнул рукой — ну их к лешему. В этой деревне скоро и вовсе святого не останется. Но не только это мне сердце бередило.
— Слышь, Семёныч, — я кивнул в сторону горы. — Что там за гул стоит который день?
— Так вырубку затеяли, Игнат. Коммерсанты городские приехали, технику пригнали. Прямо вплотную к селу заходить начали, под самый заказник. Говорят, всё под корень пустят.
Я посмотрел на тёмную стену леса, которая всегда казалась мне вечной и незыблемой. Теперь там выли пилы, и тяжёлые тракторы вгрызались в землю, убивая всё живое. Всё куда-то кверху дном катилось: и люди, и законы, и сама тайга.
***************
Я закинул ружьё за спину и зашагал к горе. Гул стоял такой, что птицы облетали это место за версту. Тяжёлая техника вгрызалась в хвою, разворачивая вековую землю жирными пластами. Повсюду валялись ошмётки коры, а воздух вместо свежести был пропитан едкой соляркой.
У вагончика я приметил мужика в яркой жилетке — бригадир, судя по гонору. Лицо потное, глаза бегают.
— Слышь, мил человек, — я подошёл вплотную, перекрывая шум пил. — Вы что ж творите? Тут же зверь ходил, тут мои тропы сорок лет были. Совсем лес в щепки пустили!
Бригадир сплюнул под колёса огромного лесовоза и поморщился.
— Слышь, дед, ты мне тут не митингуй. У нас приказ. Работает корпорация «Сегеда», все бумаги в порядке. Вопросы к начальству пиши.
— А где твоё начальство? — я сжал челюсти так, что зубы скрипнули.
— Да нет их сейчас. Уехали на дальний участок, — он кивнул в сторону старого ущелья. — Там у них дела поважнее твоих ёлок. Наши ковшом зацепили какую-то хрень под землёй. Монолит не монолит, а плита каменная, гладкая как стекло. Учёные прилетели, артефакт какой-то таёжный выискивают. Ты новости-то читай хоть иногда, в интернете всё гудит!
— Не до интернетов мне, — отрезал я. — Мне дышать тут нечем.
Я развернулся и пошёл прочь. Внутри всё клокотало. Одно немного успокоило — бригадир обмолвился, что вокруг деревни всё под корень не пустят, пойдут в самую глубь, к Чёрным скалам. Но легче от этого не становилось.
Впереди — одни накладки. Теперь тишине в Таёжном конец. Разбитые грунтовые дороги, в которых вязнут даже тракторы, бесконечный вой самосвалов под окнами и вечная пыль, которая ляжет на огороды серым саваном. Тайга переставала быть домом, она становилась промышленной зоной.
Я шёл домой и думал об этом «монолите». Что ещё за дрянь они там выкопали? Старики когда-то сказывали, что в тех лесах землю лучше не тревожить — есть места, которые должны оставаться под спудом вечно.
Дома меня встретил Ёрик. Он не спал. Кот сидел на крыльце, напряжённый как струна, и смотрел в сторону вырубки. Его уши подёргивались, а хвост нервно бил по доскам. Зверь чуял беду раньше человека.
***********
Зима снова затянула тайгу тугим белым панцирем. Я выслеживал старую лису-огнёвку. Хитрая бестия, она водила меня за нос уже третий час, петляя между поваленных стволов и путая след в густом ельнике. Снег был глубокий, мягкий, и я шёл на широких лыжах, подбитых камусом, почти не издавая звуков. Мороз крепко прижимал, оставляя иней на бровях и воротнике.
След вывел меня к высокому косогору, за которым когда-то была тихая падь, поросшая кедрачом. Теперь же оттуда доносилось мерное гудение генераторов. Я осторожно поднялся на гребень и залёг за поваленной сосной, прильнув к биноклю.
То, что я увидел, заставило моё сердце биться чаще. Огромная площадка была вычищена до самой земли, огорожена колючей проволокой и залита светом мощных прожекторов. В самом центре этого мёртвого круга стоял чёрный монолит. Высотой метра четыре, не меньше. Он был таким тёмным, что казался дырой в пространстве, куском ночи, который забыли убрать после рассвета. Поверхность его не отражала свет, а будто впитывала его в себя.
Вокруг сновали люди в странных серых комбинезонах, таскали какие-то кабели, сверялись с приборами. А потом я увидел. Человека, понурого, со связанными руками. Его подвели к самому монолиту двое охранников в масках.
В тишине морозного воздуха чётко прозвучал сухой хлопок выстрела. Человек дёрнулся и упал вперёд, прямо на чёрный камень.
Я зажмурился, а когда открыл глаза, тела уже не было. Оно не просто упало — оно будто всосалось в этот монолит, как капля воды в сухой песок. Чёрная поверхность пошла мелкой рябью, похожей на масляные круги на воде, и снова застыла в мёртвом покое.
Меня пробрал озноб, какого я не чувствовал даже в сорокаградусный мороз. Я тряхнул головой, отползая назад.
— Наваждение... — прошептал я, чувствуя, как пересохло в горле. — Совсем старый стал, чертовщина в глазах рябит.
Я не стал дожидаться, пока меня заметят. Резко развернулся и, не разбирая дороги, припустил к посёлку. В ушах всё стоял тот хлопок, а перед глазами плыла чёрная пустота камня, поглотившая мертвеца. Лиса была забыта. Теперь тайга казалась мне не домом, а огромной ловушкой, в самом сердце которой пробудилось нечто древнее и злое.
Добежав до избы, я первым делом задвинул тяжёлый засов. Ёрик встретил меня у порога. Он не мурлыкал. Кот стоял, выгнув спину, и глухо рычал в сторону леса, обнажив свои мощные клыки.
**************
На следующее утро я зашёл к Семёнычу. Руки всё ещё мелко дрожали, когда я пытался закурить на его крыльце. Рассказал всё как на духу: и про камень чёрный, и про то, как человек в нём канул, будто в омуте.
Семёныч выслушал, не перебивая, а потом только рукой махнул, словно муху отогнал.
— Ох, Игнат, ну и горазд ты сказки сказывать, — усмехнулся старик, ковыряя палкой в снегу. — Глупости всё это. Видения морозные. По телевизору в новостях передавали — нашли по всей тайге такие «объекты». Говорят, это разработки наши, секретные, чуть ли не на правительственном уровне. Испытывают что-то, а ты сразу — поглотил! Закопали небось бедолагу в траншею, да и всё. Ты лучше туда не суйся, целее будешь. Там люди серьёзные, живо в расход пустят.
Я промолчал, хоть и не очень-то поверил в «разработки». Но мысль была здравая: лезть против такой машины — всё равно что с рогатиной на танк. Ладно, думаю, пускай ковыряют свою землю, лишь бы посёлок не трогали.
— Ты лучше слушай сюда, что в мире деется, — Семёныч придвинулся ближе, глаза его заблестели азартным огоньком. — Сашка-то наш, ирод лысый, опять коленца выкидывает. Верка-то, матушка Машкина, его из избы с треском выставила! Они теперь в разные стороны разлетелись.
— С чего это? — я аж бровь поднял. — Вроде ж любовь у них была до гроба?
— А с того! Узнала Верка, что Машка-то опять на сносях. Поначалу-то в посёлке зубоскалили, мол, мужа дома нет, нагуляла девка... А оказалось — ни черта не нагуляла! Сашка это, пока с тёщей жил, к бывшей жене за забор бегал. Обрюхатил её по новой, подлец! Верка как прознала — схватила ухват и по хребтине его, по хребтине!
Я только крякнул от такой новости. Голова пошла кругом.
— А самый-то смех знаешь в чём? — Семёныч зашёлся в хриплом кашле. — Он же на матушке еёной, на Верке, официально жениться успел! Печать в паспорте стоит. И вот теперь чехарда: живёт он снова с Машкой, а по документам — еёный отчим! Тёща — жена, жена — падчерица, а ребёнок будущий — и сын, и внук одновременно. Вот где мистика-то, Игнат, а ты про камни свои чёрные... Совсем люди с ума спятили.
Я только сплюнул в сердцах и рукой махнул.
— Ну и дурдом... Прости господи. Какая там тайга, какие монолиты, когда у людей в штанах и в головах такая смута.
Развернулся и побрёл к себе. На душе было муторно. Шёл мимо малинника, где когда-то Ёрика нашёл, и думал: зверь — он понятный. У него либо голод, либо страх, либо ярость. А человек — он страшнее любого монолита. Сам себя сожрёт и не подавится.
*******************
Я всё же пошёл. Не давала мне покоя эта дикая история, всё внутри зудело. У забора Машкиного дома теперь стояла та самая «Волга», припорошённая снегом, а из трубы шёл жидкий, неуверенный дымок.
Машка открыла не сразу. Вышла на крыльцо, кутаясь в поношенный пуховик, из-под которого уже отчётливо выпирал новый живот. Я глянул на неё и задохнулся от злости — на скуле желтел свежий след, а когда она поправила платок, я заметил на шее багровые пятна. Синяки. Опять.
— Ну, здравствуй, племянница, — я прошёл в сени, не дожидаясь приглашения. — Как живётся с «отчимом»?
Машка опустила голову. В сенях пахло кислым тестом и дешёвым табаком.
— Зачем ты так, дядя Игнат... — тихо проговорила она. — Сама знаю, что смех на весь посёлок. Но куда мне деться? С пятью классами образования да с пузом?
— Машка, ты мне скажи честно, — я взял её за плечо, стараясь не давить сильно. — Зачем ты с этим лысым опять связалась? Он же тебя в могилу сведёт. Сначала мать его выхаживала, теперь ты...
Она вдруг подняла на меня глаза — сухие, выгоревшие.
— А вы все только судить горазды! — выкрикнула она шёпотом. — Вы думаете, у нас тут выбор есть? Мы вначале за ручку по лесу гуляли, он мне сказки пел, как в город увезёт. А потом... потом водки попили вместе, у клуба, в Жигулях этих его... И всё. Понеслось. С ним хоть не так страшно, когда кругом лес и тишина эта мёртвая. Он хоть и бьёт, а свой.
— «Свой»? — я аж крякнул. — Тот, кто тебя за человека не считает? Глянь на себя! Опять в синяках вся.
— Дурак он просто, — Машка отвернулась, шмыгнув носом. — Ревнует ко всем столбам. Уходи, дядя Игнат. Не береди душу. Передай Ёрику привет... Кот-то твой, небось, честнее всех нас будет.
Я стоял, сжимая кулаки. Хотелось ворваться в комнату, вытащить этого Сашку за шкирку и прямо там, в снегу, закончить то, что не доделал у ямы. Но я видел — Машка его защитит. Снова встанет грудью.
— Ладно, — выдохнул я. — Завтра приду. Поговорим по-другому.
Я вышел на мороз. В голове шумело. Я решил отложить эту разборку на следующее утро — на холодную голову. Надо было подумать, как этого гада извести так, чтобы Машке жизнь не доломать окончательно.
Шёл к себе, а в ушах всё стоял её голос: «Водки попили вместе...». Вот и вся любовь таёжная. До первой бутылки, до первого удара.
**************
На следующее утро в голове у меня окончательно созрел план. Я запряг старый снегоход и направился к вырубке, где за колючей проволокой гудел этот чёрный камень. План был рискованный, но сидеть сложа руки я больше не мог.
У пропускного пункта стояли двое парней в камуфляже без опознавательных знаков. С виду — обычный ЧОП, но взгляды холодные, цепкие. Я заглушил мотор и подошёл к шлагбауму, нацепив на лицо маску виноватого и убитого горем старика.
— Мужики, беда у меня, — начал я, стаскивая шапку и комкая её в руках. — Пёс у меня ушёл, кобель породистый, лайка. Я в этих краях на медведя ходил, так вот там, где вы сейчас копаете, берлога старая была. Видать, сунулся он туда, дурень, а назад не вышел.
Охранник, что повыше, сплюнул в снег и посмотрел на меня как на умалишённого.
— Ты чё, дед? Какая собака? Тут зона закрытая, техника работает. Проваливай.
— Да поймите вы, — я придал голосу дрожи. — Собака дорогая, важная. Мне хоть убедиться надо, что завалило его там или зверь порвал. Неживой он уже, поди, но сердце-то болит. Я ж охотник, своих псов в лесу держу, на привязи, а этот... сорвался. Пропустите, я одним глазком гляну у кромки, и назад.
Я ведь почти не врал. Пять лет назад у меня и вправду лайку медведь подрал, только было это в десяти верстах отсюда. Но сейчас мне нужно было любой ценой попасть на территорию этого монолита. Надо было поглядеть вблизи на ту «чертовщину», что людей глотает.
Охранники переглянулись. Видимо, я выглядел достаточно жалко. Тот, что помоложе, кивнул:
— Ладно, старый. Давай быстро. Только к самому камню не лезь, там излучение какое-то, приборы зашкаливают. Пройдёшь вдоль забора до рощицы, глянешь свою нору и обратно. Пять минут тебе.
Шлагбаум поднялся. Я зашагал внутрь, стараясь не выказывать своего волнения. Чем ближе я подходил к центру площадки, тем сильнее становилось странное давление в ушах, будто перед грозой. Воздух здесь пах не соляркой и не хвоей, а чем-то горелым, кислым.
Я шёл, озираясь. Чёрный монолит стоял неподвижно, возвышаясь над снегом на свои четыре метра. Теперь, вблизи, я увидел, что по его поверхности пробегают едва заметные фиолетовые искры. И тут я заметил кое-что ещё. Около камня лежали вещи. Старая куртка, какая-то обувь... и всё это выглядело так, будто люди просто испарились из своей одежды.
В голове молнией пронеслась страшная мысль. Сашка... Этот ирод, который мучает Машку, который предал всех. Если этот камень «ест» людей, то почему бы ему не скормить того, кто и так человеком быть перестал?
Я быстро зашагал назад к выходу, стараясь не смотреть на охранников. Внутри меня зрел план пострашнее любой охоты на медведя.
***************
Но не успел я додумать свой план. Беда в Таёжном не ходит — она ползёт, как гадюка в старой хвое. Зашёл я к Машке, а там тишина такая, что в ушах звенит. Дверь нараспашку, на полу — каша из растоптанного снега и битых тарелок. Вещи из комода вывалены, всё перевёрнуто, будто медведь в малиннике ворочался. Машки нет, и малого её тоже нет.
Душа у меня зашлась недобрым предчувствием. Рванул я к Верке, к её перекошенному дому, не разбирая дороги. Снег из-под колёс летел, а в голове только одна мысль: «Убью гада». Дверь я вышиб почти с петель — приложился плечом так, что старое дерево крякнуло и сдалось. В сенях воняло кислым перегаром и немытыми телами.
Ввалился в комнату. Картина маслом: на кровати, среди грязного тряпья и окурков, дрыхнут эти двое. Сашка и Верка. Лежат, обнявшись, как принц с принцессой в своём поганом королевстве из бутылок «Голд Бира» и разврата. Рядом на сундуке младшие Веркины ребятки жмутся, глаза испуганные, а на подушке, у самой Сашкиной рожи, сопит его с Машкой сын.
— Где Маша?! — гаркнул я так, что стёкла в рамах дрогнули. — Почему ребёнка сюда приволок?!
Сашка вскочил, затряс лысой головой, зенки мутные, ничего не понимает. Верка рядом заворочалась, зашипела, как придавленная змея.
— Чего орёшь, Игнат? — прохрипел Сашка, пытаясь натянуть штаны. — Ушла Машка твоя. Вчера ещё вечером собралась и умотала, не знаю я куда...
— Врёшь! — взвыл я.
Я накинулся на него раньше, чем он успел встать. Схватил за шкирку и давай в морду бить кулаком тяжёлым, охотничьим. Первый удар пришёлся в челюсть — хрустнуло знатно, полетели на грязный пол последние зубы этого выродка. Кровь брызнула на белёную стену. Верка визжала, кинулась защищать своего «муженька», вцепилась мне в рукав. Ночнушка с неё почти слетела, рожа сизая от пьянства перекосилась. Я отбросил её в сторону одним движением руки, как ветошь старую, — она только в угол отлетела, затихла.
Схватил я Сашку за горло, прижал к стене так, что он хрипеть начал.
— Где Машка?! Говори! Куда девчонку дел?! Живым не выйдешь отсюда, костьми ляжешь!
— Не знаю... — орал Сашка, захлёбываясь собственной кровью. — Мамой клянусь, ушла она!
Тогда я вытащил из кармана то, что нашёл у порога их дома. Медальон. Простая ладанка на кожаном шнурке, а внутри — клочок жёсткой рыже-бурой шерсти Ёрика. Тот самый оберег, который я ей подарил, когда она с котом моим сдружилась.
— Врёшь! — я ткнул медальоном ему в окровавленную харю. — Она его никогда не снимала! С того самого дня, как с котом познакомилась, клялась, что это её защита. Сама бы не сняла, только с кожей содрать можно было! Говори, где она?!
В глазах у Сашки мелькнул такой животный страх, что я понял: случилось непоправимое. Он задрожал всем своим дохлым телом, косясь на ружьё, которое я оставил у двери.
******************
Менты приехали быстро — кто-то из соседей, видать, услышал Сашкин вой и Веркины крики. Я стрелять не стал. Глянул на детей, что жались по углам этой вонючей избы, и рука опустилась. Нельзя им ещё и эту кровь на глазах видеть, и так жизнь с рождения их в грязи валяла. Сдал я подонка в руки закону, хоть и выл внутри зверь, требуя немедленной расправы.
На допросах этот слизняк раскололся быстро. Следователь потом рассказывал — Сашка плакал, сопли по лицу размазывал, всё твердил, что «случайно вышло». Убил он Машку. Свою жену, мать своего нерождённого дитя. Ударил в пьяном угаре, а когда понял, что она больше не дышит, испугался.
Но самое страшное было не это. Верка, мать её родная, дала показания. Оказалось, она не просто знала, она помогала ему. Сама, своими руками, помогала зятю-любовнику прятать тело собственной дочери в мёрзлой таёжной земле. Когда я про это узнал, в глазах потемнело. Хотелось взять канистру бензина и выжечь эту избу до самого фундамента, чтобы и пепла от этих нелюдей не осталось.
Я ушёл в глухой затвор. Сидел в своей избе, смотрел в одну точку. Впервые за двадцать лет рука сама потянулась к бутылке, но Ёрик не дал. Кот будто всё чувствовал — подошёл, прыгнул на колени, вцепился когтями в стёганую фуфайку и заурчал так тяжело, надсадно, словно сам оплакивал ту, что была ему единственным другом. Мы с ним вдвоём эту зиму коротали, два одиноких таёжных волка.
А через полгода я принял решение. Родственников у тех пятерых детишек не осталось, их в приют собирались везти, по разным городам раскидать. Я поднял все свои старые связи. Деньги у меня водились, и немалые — охота пушная дело прибыльное, а до того, как моя семья в той аварии сгорела, я в городе человеком был крайне важным. В девяностые через мои руки такие дела проходили, о которых вслух в Таёжном и не заикаются. Была у меня и власть, и хватка железная, просто зарыл я это всё в лесу вместе со своим горем.
Пришлось вспомнить всё. Оформить опекунство над оравой в пять душ — дело для одинокого мужика почти невозможное, но я шёл напролом, как медведь через бурелом. Купил им новую одежду, отмыл, нанял женщину из порядочных приглядывать за хозяйством.
Теперь в моей избе непривычно шумно. Слышен детский смех, топот маленьких ног и вечные споры, кому сегодня Ёрика гладить. Кот, правда, к детям относится сурово — позволяет подойти, но смотрит так, что лишний раз его за хвост не дёргают. Только иногда, когда в избе затихает всё, он запрыгивает на кровать к старшему Машкиному сыну и долго смотрит в окно, где за лесом, у чёрного монолита, всё так же мигают огни чужой, непонятной нам жизни.
Я теперь им и отец, и дед. Свою жизнь я не верну, но их жизни из этой ямы вытащу. Чего бы мне это ни стоило.
(К СОЖАЛЕНИЮ НАПИСАНО С РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЙ)
ПРО КАМЕНЬ ТОТ ВОТ РАССКАЗ НАЧАЛО:(https://dzen.ru/a/Z7IABZa_RBBTTxpm)
Тем кто помогает громадное спасибо друзья)
P/S Господа... у кого буде 100 рублей лишних подкинет на пожрать... а то ни дзэны ни рутубы нифига не платят. А я тут как бомж.. не знаю как я буду без писанины... не могу оторваться пишу и пишу.
большие издания тоже на меня болт положили... им такие не нужны. Ну короче. кто захочет подсоблять потихоньку... есть тут премиум подписка. На моем канале... а лучше по старинке.
по желанию
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА