Зимой здесь стояла такая тишина, что казалось – замерз сам воздух. Глухие сугробы накрыли землю толстым саваном, а над лагерем, закопчённым, грязным, едва держалась пелена серого дыма – единственный признак жизни в этом забытом богом месте.
Где-то в глубине тайги, среди скал и вековых кедров, работал золотой прииск. Шахты и штольни змеились в промёрзшей земле, уходя в глубину, где люди, закованные в грязные бушлаты и ватники, скрюченные, ползали по узким проходам, выковыривая породу тупыми кирками.
Лагерь стоял в низине, окружённый грубо сколоченным частоколом. Ворота – два чёрных, крепко сбитых полотна из брёвен, обитые железом, с вышками по бокам. Наверху часовой в сером полушубке, винтовка болтается на ремне. Внизу – темные фигуры, обречённые работать в шахтах до полного истощения.
Лагерь жил по строгому расписанию: подъём – до рассвета, звенит металлический прут о рельсину, барак оживает хриплыми проклятьями и кашлем. На выход – колоннами, под конвоем. Работали до темноты, ломая породу, промывая песок в ледяной воде. Летом в шахтах стояла вонь пота и серы, зимой – выстуженный холод, от которого немели пальцы.
Кормёжка – баландой, жидкой, с кусками гнилой картошки. Иногда – крошки рыбы, но чаще – только чёрствый хлеб. В бараках воняло прогорклым салом, мокрыми тряпками, человечьим духом. Доски щелей не держали, ветер пробирался внутрь, сквозь нары, где люди жались друг к другу, пытаясь урвать час-другой тепла, сна.
За колючкой – вековая тайга. Она была и ближе, и дальше всех. Ближе, потому что дышала холодом за спиной, пахла смолой и мхом. Дальше – потому что уйти в неё было равносильно самоубийству. Побег кончался одинаково: или пуля в спину, или замерзший труп, найденный весной у подножия сопки.
По ночам в лагере было тихо, только ветер завывал в проводах, да хрустели доски нар под чьим-то неспокойным телом. Лагерь спал тревожным сном, ожидая очередного дня – такого же серого, морозного, безысходного.
Золото блестело на ситах, на камнях, в мутной воде лотков. Но никто из тех, кто его добывал, никогда не мог его себе позволить.
******
Он был некогда человеком интеллигентным, знающим, уверенным в себе. Сухощавый, с осунувшимся лицом, в котором угадывались когда-то правильные черты. Тёмные волосы с проседью, коротко остриженные, щетина на впалых щеках. Глаза – синие, глубоко посаженные, но уже тусклые, как будто жизнь медленно уходила, оставляя только оболочку.
Его звали Андрей Николаевич Кривцов. В прошлом – профессор истории, специалист по древнерусскому летописанию. До ареста он преподавал в Ленинградском университете, писал монографии, спорил с коллегами о природе власти на Руси, не подозревая, что в одну ночь его личная власть над собственной жизнью закончится.
Воспоминание об аресте хлынули в голову.
В дверь постучали в три ночи. Он сразу понял – за ним.
Жена, Лидия, вскочила с постели, глаза испуганные, в ночной сорочке, босая. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, задержался на подбородке, пробуя щетину. Потом медленно встал, накинул халат, подойдя к двери.
– Андрей Николаевич Кривцов? – Голос за дверью был сухим, безразличным.
– Да.
– Откройте.
Он открыл. В коридоре стояли двое – в кожанках, шапках. Один, повыше, читал что-то с бумажки, другой молча сунулся в квартиру, начал осматриваться.
– Вы арестованы, – сказал первый, не поднимая глаз от бумаги.
Лидия издала сдавленный звук. Он обернулся к ней, улыбнулся, как бы говоря: «Не бойся». Потом быстро натянул брюки, рубашку, шерстяной пиджак. Накинул пальто.
Они не дали собрать вещей. Вывели в подъезд, спустили по лестнице, усадили в машину.
И всё – кончилось.
******
Теперь он сидел на длинной скамье в столовой, низко склонившись над чёрной миской с баландой. Суп был тёплый, пахнущий гнилью. В нём плавали куски капустных листьев, какие-то жилы, мутные хлопья муки.
Он зачерпнул ложкой, поднёс ко рту. Глотнул. Привкус грязной воды, чуть кисловатый, с оттенком чего-то горького.
Рядом кто-то шумно хлебал, пуская слюни, жадно вбирая в себя жидкость. Кто-то тихо жевал, едва касаясь ложки губами.
Кривцов ел медленно, как если бы это был обед в университетской столовой. Ему казалось, если он будет держаться, если не уронит себя, не станет зверем, – он выживет.
– Кривцов, – кто-то ткнул его локтем. – Ешь быстрее, а то отберут.
Он поднял голову. На него смотрел сосед по нарам – Корней, бывший бухгалтер, тоже интеллигент, но уже растерявший этот слой, с глазами, полными страха и голода.
– Сдохнем всё равно, – сказал Андрей Николаевич и снова опустил голову.
Воспоминание о жене пришли когда он подумал о том как раньше Лида ждала его дома с вкусным ужином.
А потом….
Она приходила к нему, пока могла. В сорокаградусный мороз тащила передачу – чёрствый хлеб, кусок сала, полные глаза надежды.
– Держись, Андрей… Я буду писать, я добьюсь.
Он слушал её голос, но не верил. Он уже тогда знал, что надежды нет.
А потом… Потом её не стало.
Ему шепнули – её забрали.
Арестовали за «связь с врагом народа».
И теперь она была где то, в лагере, но не в бараке, а в доме начальника прииска, в его постели.
Слухи об этом разносились быстро. Он не хотел слушать, но они ползли за ним, как змеи. Что начальник лагеря, Яков Степанович, облюбовал её. Что она у него в услужении. Что спит с ним, чтобы выжить.
Иногда ночью Андрей просыпался и слышал её голос – в голове, в темноте, где-то далеко.
И засыпал с единственной мыслью: убить Якова Степановича.
**********
Кривцов проглотил последний глоток жидкой баланды, чувствуя, как она оседает внутри, тяжёлая, безвкусная, но дающая хоть какое-то тепло. Ложки скрипели по мискам, кое-где слышалось громкое чавканье, но никто не говорил. Жрать – значит жрать. Разговоры потом, если останется чем говорить.
Дверь в столовую распахнулась с грохотом.
– На построение!
Вошли конвойные – двое в полушубках, с винтовками через плечо. Морозный воздух хлынул в помещение, сразу пробирая до костей. Кто-то шевельнулся, кто-то втянул голову в плечи, но все молча поднялись, двигаясь к выходу.
Снаружи ледяной ветер хлестал по лицу, забираясь под рваные телогрейки. Лагерь был укутан серым дымом от печей, вдали слышался лязг металла – загоняли лошадей, проверяли инструменты для работы.
Строились быстро, привычно, рядами по пять. На плацу, занесённом снегом, уже топтались охранники, поглядывая на колонну. Конвоиры не торопились, ждали.
Кривцов встал в строй, моргнув от резкого порыва ветра. Где-то справа кашляли, сипло, надрывно. Впереди кто-то зашевелился, толкнул соседа плечом.
Скрип снега под подошвами сапог.
Из барака для особых – тех, кто должен был уйти раньше срока, – вывели десятерых.
Не спеша, без суеты, словно это была обычная перекличка.
Люди выходили, не сопротивляясь, не дергаясь, только плечи у некоторых были напряжены, лица хмурые.
– Шаг вперёд, – тихо бросил офицер в шинели, зажав в руке кожаную папку.
Они шагнули.
Яма у их ног была свежевыкопанной, с заиндевелыми краями, неровная, с торчащими комками промёрзшей земли.
Кривцов видел, как двое сзади дрогнули, но не побежали. Один – высокий, в ещё свежем ватнике, второй – совсем молодой, худой весь крючком. Остальные стояли, кто-то медленно вёл языком по потрескавшимся губам.
– Приговор приведён в исполнение, – сухо сказал офицер, не поднимая глаз от бумажки.
Раздался первый выстрел.
Высокий с ватником дёрнулся назад, рухнул.
Второй выстрел.
Молодого отбросило, он успел взмахнуть руками, как будто пытался что-то схватить в воздухе, прежде чем упасть.
Третий, четвёртый, пятый – быстро, ровно.
Кривцов смотрел, как они валятся, один за другим, мешками скатываясь в яму, падая на тех, кто уже был мёртв.
Последний не упал сразу.
Пошатнулся, отступил, взмахнул руками, будто хотел что-то сказать. Выстрел – и руки его бессильно опустились.
Офицер перелистнул страницу, кивнул.
– К работе!
Кривцов медленно выдохнул, повернулся к колонне. Глаза Корнея, расширенные, замёрзшие в ужасе, встретились с его.
– Это и нас ждёт, Кривцов, – прошептал тот.
Андрей Николаевич не ответил.
************
Лагерь. Женская зона. Тайга, 1938 год
Лида шла вдоль колючей проволоки, держа перед собой деревянную шайку с бельём. Ветер бил в лицо ледяными хлопьями снега, забирался под тонкую, драную телогрейку. Руки замёрзли, но она не прижимала их к телу – знала, что это бесполезно. Когда ты не можешь согреться, остаётся только двигаться.
Сколько она здесь? Месяц? Год? Она перестала считать дни после того, как её вывезли из Ленинграда. Тогда было тепло, пахло талым асфальтом, воробьи копошились в лужах. Теперь только холод и снег.
Она всё ещё помнила последний день на воле. Домашние туфли на полу, недопитый чай, дверь, захлопнувшуюся за спиной мужа. Андрей сказал, что ненадолго – просто беседа, разберутся и отпустят. Он был уверен. А потом они пришли за ней.
Как вывезли в тайгу?
Везли в вагоне-теплушке, набитой женщинами, как дровами. Вонь пота, испуга, затхлого сырого дерева. Кто-то плакал, кто-то молча сидел, уткнувшись в колени. Два месяца по этапу – через грязь, через холод, через голод.
В первом лагере, куда их привезли, Лида работала на лесоповале – пилила бревна, таскала брёвна, стирала бельё для конвоя. Думала, что умрёт. Но потом её перевели – на прииск, в другой лагерь.
Почему?
Она тогда не поняла. Только позже дошло – выбрали, отобрали, приметили.
К мужу отпускали по особой причине и только по началу. Пока больше работал могла себе позволить. Но человеческое отношение закончилось быстро.
*********
Дом Якова Степановича стоял отдельно – добротный, сложенный из крепкого бруса, крытый железом. Тёплый. С печью, с лампами, с чистыми полами.
За окном – мороз, грязные бараки, вшивая, замёрзшая лагерная зона. А здесь – жирный дух мяса, жареного лука, густого бульона.
На столе ложки не гремели о железные миски, здесь ели с нормальной посуды. Белая скатерть, бутылка самогона, рядом баночка с вареньем. На сковороде шкворчали жареные пельмени.
За столом – он.
Начальник лагеря, Яков Степанович, лысый, тяжёлый, с широким лицом и свиными глазками, в которых плескалась ленивая жестокость. Он сидел, закинув одну руку на подлокотник стула, другой лениво ковырял вилкой в тарелке.
Рядом – трое женщин.
Лида держала в руках блюдо с жареной рыбой, горячей, сочащейся жиром. На руке – синяк. Она молча поставила блюдо на стол, не глядя на него.
Рядом стояла Марьянка – молодая, с длинной косой, бледная, с ввалившимися глазами. В руках – графин с самогоном. Она наливала начальнику в стакан, пальцы её чуть дрожали.
Третья, Арина, грузная, лет сорока, с разбитыми губами, убирала со стола грязную посуду.
Они все знали, зачем здесь.
– Ну что, Лидочка, – сказал Яков Степанович, откинувшись на спинку. – Как тебе живётся-то?
Она молчала.
– Молчит. Ну-ну. А раньше, ты профессорская жена была. Чаем гостей угощала, книжки умные читала. Так ведь?
Лида поставила перед ним тарелку с рыбой.
– Да, товарищ начальник. Так.
Он усмехнулся.
– Вот и хорошо. Теперь вот мне угощаешь.
Взял вилку, отковырнул кусок жареного мяса, поднёс ко рту.
– Знаешь, чего мне не хватает?
Он посмотрел на неё и громко чавкнул, разжёвывая.
Лида молчала.
– Женской ласки.
Тишина.
Марьянка не дышала, замерев с кувшином. Арина не гремела тарелками.
Начальник медленно потянулся к Лиде, взял её за руку, сжал.
Глаза его сузились.
– Наклонись, Лидочка.
Она наклонилась.
Лицо его пахло жиром и самогоном.
– Ты ведь всё поняла, правда? Сегодня твоя очередь.
Она поняла.
Как поняла это в первый же день, когда её выдернули из зоны и поставили перед ним – чистеньким, ухоженным, с блестящими сапогами и накрахмаленной рубашкой.
Когда он сказал: «Теперь ты в надёжных руках, Лидочка».
Когда в первую ночь её держали двое, а он смотрел.
Когда утром её накормили мясом, а остальных – баландой.
Она давно всё поняла.
Она смотрела на нож для мяса на столе.
*********
Шахта была чёрным нутром земли, пропитанным пылью, потом и медленным умиранием. В узких проходах висел густой дух ржавчины, сырой породы и человеческого тела. Тёмные стены дышали холодом, от камня веяло могильной сыростью. Внутри – ни времени, ни света, ни надежды.
Кривцов шагнул вниз по шатким, скользким ступеням, ведя за собой колонну. Лестница дрожала под ногами – трухлявые брёвна, слизь, кромешная тьма впереди. В голове гулко отдавался ровный, неумолимый ритм – один шаг, второй, третий… до конца.
Внизу ждали ломы, кирки, вагонетки – верные орудия каторги.
– Живее, суки! – рявкнул надзиратель, ударив дубинкой по деревянной балке. – Работа стоит!
Они знали, что делать. Лом в руки, вгрызаться в породу, дробить камень, грузить в тачки – час за часом, день за днём, пока всё не сведёт судорогой.
Кривцов взял кирку, поднял, ударил. Камень треснул, осыпался мелкими осколками, открывая золотистую жилу в серых прожилках породы. Вторая кирка, третья – удары отдавались в кости, в позвоночник, в череп.
Корней рядом работал медленно, но выносливо, толкал породу лопатой, задыхаясь в удушливом воздухе.
– Кривцов, слушай… – прохрипел он, вытирая грязный лоб.
– Что? – Андрей Николаевич выпрямился, облокотился на черенок кирки.
– Нашли место. Где-то в глубине шахты, в том месте, куда копали ещё с царских времён, ударили ломом – а там пустота. Воздух пошёл тёплый, будто кто-то открыл дверь в другую жизнь.
– Пещера? – голос Кривцова был ровным, но в глубине его дрогнуло что-то забытое.
– Да. Глубокая. – Корней кашлянул, поднял взгляд. – И ведёт куда-то.
Кривцов сжал рукоять кирки. Воздух. Тёплый воздух. Значит, выход.
– Кто знает?
– Пять человек. Завалили вход, чтобы конвой не нашёл. Молча, без лишних слов.
Корней выдохнул, продолжая работать.
– Ты понимаешь, что это значит, Кривцов?
Он понимал.
Это был шанс. Единственный.
Или они пройдут сквозь шахту, сквозь землю, туда, где воздух идёт свободно, где нет конвоев, нет колючки, нет пуль в затылок…
Или сгниют здесь, как все остальные.
*******
Кривцов загребал породу широкой лопатой, глухо бухая ей в железный кузов вагонетки. Пыль стояла в воздухе густым серым туманом, въедалась в глаза, в рот, в лёгкие, ложилась на язык горьким налётом. Лёгкие свистели на выдохе, каждая мышца ныла от постоянного напряжения. Плеваться хотелось, но слюны давно не было. Внизу, в каменном чреве шахты, не пахло ничем, кроме пота, ржавчины и гниющей древесины, но даже этот запах не доходил до конца забоя. Там, в глубине, воздух был другим – тёплым, влажным, каким-то живым.
Корней тянул без особого усердия, бросал короткие взгляды в сторону часового, что стоял в проходе, лениво опершись на винтовку. Грузили породу они медленно и размеренно, как будто экономили силы. Всё равно шахта их сожрёт, так зачем торопиться?
– Утром Лёху вывели, – Корней бросил фразу почти шёпотом, вдавливая её в гулкий стук кирок, чтобы никто не уловил. – Первым.
Кривцов даже не повернулся. Лёху он знал. Молодой, рыжий, всегда улыбался краем рта, как будто вечно держал на языке шутку, которую так и не успел сказать. Теперь – всё. Конец. Пуля в голову, тело в яме.
– Проход в пещеру знал только он, – продолжил Корней, будто размышляя вслух. – Теперь знаю только я.
Кривцов сделал вид, что не слышит. Поддел породу лопатой, отправил её в вагонетку. Та глухо лязгнула, прокатилась немного вперёд.
– Ну ладно, остался еще один парень, – Корней всё-таки продолжил. – Тот, что работает у завала. Больше никто.
Кривцов сглотнул.
– Где?
– Внизу, в последнем забое. Проход завалили, но там Лёха говорил, ведёт он далеко.
Кривцов медленно выдохнул через нос. Ждать было нельзя.
– Сейчас.
Они не смотрели в сторону часового – пошли, будто просто перетаскивали инструмент. Миновали перекрёсток туннелей, где стояли пустые вагонетки, затем свернули в проход, ведущий вниз. Здесь пахло сыростью на камнях, капала вода, где-то в темноте лениво пищала мышь.
У завала стоял парень – худой, сжимал кирку, как оружие. Не работал. Ждал.
Кривцов шагнул вперёд.
– Мы с тобой, – сказал он, голос его был глухой.
Парень сглотнул, потом резко кивнул.
Проход был завален как попало – брёвнами, мешками, кусками породы. Кривцов взял лом, поддел первый валун. Корней молча помогал. Парень дрожал, но тоже работал, оттаскивая мелкие камни. Лицо его было белым от напряжения.
Последний кусок рухнул вниз, и перед ними открылась чёрная пасть тоннеля.
Воздух пошёл в лицо – влажный, живой.
Кривцов шагнул первым. Света не было. Они подняли шахтёрские лампы – керосиновые, коптящие, но дававшие хоть какой-то свет. Огни метнулись по стенам, дрожащие тени зашевелились на ровных камнях.
Пещера уходила вглубь.
Они побежали.
Стены то раздвигались, то снова сжимались, в каких-то местах приходилось ползти на животе, вжимаясь в узкие щели. В одном месте пол уходил под ноги – скользкий камень заставил Кривцова ухватиться за выступ, но он устоял, махнул рукой остальным – дальше, дальше!
Они не знали, куда ведёт этот проход, но знали одно – назад пути нет.
Бежали, пока не начали путаться в поворотах.
Только когда впереди воздух стал ещё теплее, а вдалеке что-то глухо зашумело, Кривцов наконец позволил себе перевести дыхание.
*******
Под ногами было нечто мягкое. Кривцов сделал шаг, второй – не камень, не порода, не пыль шахты. Что-то тёплое, упругое, живое. Он присел, провёл пальцами – мох.
Густой, сочный, мягкий, как ковёр.
Света не было, но темнота здесь уже не давила. Воздух шёл тёплый, влажный, насыщенный чем-то едва уловимым – древесной корой, прелыми листьями, сырой землёй.
Он вдохнул, задержал воздух в лёгких. Так не пахнет под землёй. Так пахнет там, где есть жизнь.
Шагнул вперёд, поднял лампу выше.
Громада.
Пещера раздвигалась во все стороны, уходя ввысь, теряясь в темноте. Ни низких потолков, ни сдавливающих сводов – вокруг был простор.
Эхо шагов гуляло вдалеке, разбивалось о невидимые стены, тонуло в невидимых проходах.
Где-то далеко, в чёрной пустоте, шёл гулкий шум.
Кривцов замер, вслушался.
Вода.
Не капающая с потолка, не стекая тонкими струйками по стенам, а движущаяся, текучая, настоящая.
Подземная река.
Значит, дальше есть путь.
Корней медленно присел рядом, провёл рукой по мху.
– Живое…
Кривцов поднял лампу выше. Тени метнулись по стенам, обрисовывая очертания – массивные каменные колонны, скалистые уступы, словно выдолбленные временем.
Тёплый воздух обволакивал кожу, будто укутывал.
*********
Они вышли к реке.
Тёмная, широкая, она текла тихо, но глубоко, унося воду в бесконечность пещеры. Берега её были мягкими, поросшими густым, словно плюшевым мхом. Кривцов опустился на колени, зачерпнул воду ладонью – прохладная, но не ледяная. Чистая.
Свет.
Он понял не сразу, что реку освещало не пламя лампы, не отблески влажных стен, а что-то в самой воде.
Мельчайшие точки светились мягким голубоватым светом, кружились в потоке, словно живые снежинки, играя, сталкиваясь, снова расходясь.
– Ты это видишь? – тихо спросил Корней, подходя ближе.
Кривцов не ответил. Просто взял в ладонь воды – частички прилипли к пальцам, заискрились, будто звёзды, а потом растаяли, растворившись.
Воздух был другой. Тёплый, влажный, но не угнетающий, а насыщенный жизнью.
За их спинами росли грибы.
Огромные.
Кривцов повернулся, медленно провёл взглядом по нагромождениям.
Шляпки – широкие, словно зонты, с толстыми складками снизу. Стебли – высокие, грубые, в рост человека, местами с неровной корой.
– Это что, мать его… – пробормотал Корней, подойдя ближе.
– Грибы, – хмуро ответил Кривцов. – Но какие я не представляю?
Некоторые были живые – сочные, тёмные, с бархатистыми шляпками.
Другие – сухие, блеклые, почерневшие, как старая древесина.
Кривцов подошёл, провёл рукой по высохшему грибному стеблю – твёрдый, как сухое дерево.
– Годится для костра, – сказал он. – Собираем.
Они ломали сушёные грибы, складывали в кучу, ощупывая каждый – те, что трухлили в пальцах, бросали обратно, выбирали только плотные.
Кривцов сделал небольшое углубление в земле, уложил грибы как поленья, поджёг.
Огонь вспыхнул не жёлтым, не оранжевым – розово-синим, разгораясь, поднимаясь высоко.
Корней отшатнулся, но Кривцов только смотрел.
– Чёрт возьми…красиво...
Огонь был чистым, плавным, не чадил, не дымили.
Свет упал на стены пещеры, на мох, на реку, на эти странные, исполинские грибы.
Советский человек мог бы прочитать о таком в фантастических книгах – но никогда не поверил бы, что увидит своими глазами.
*********
Они спали так долго, как не спали уже несколько лет. Тело, привыкшее вздрагивать от звона рельсины, от тяжёлого топота сапог, от выкрика «Подъём!», впервые не ожидало удара. Здесь было тепло. Здесь не нужно было сжиматься в комок, ловя крохотное тепло от согнутых колен. Здесь можно было растянуться на мягком мху, подложить под голову шляпку гриба и забыться.
Кривцов провалился в сон, как человек, который слишком долго жил в кошмаре и вдруг очутился в сказке. Он пытался удержать себя в реальности, но тепло, темнота, мягкость под руками слишком быстро втянули его в глубину сна.
**********
Он стоит в строю. Ветер проносится по плацу, снежная крошка летит в лицо, холод заползает за воротник. Перед глазами расстрельная яма. Голос офицера ровный, скучный, словно он зачитывает не приговоры, а список продуктов.
– Кривцов Андрей Николаевич.
Он делает шаг вперёд. Хочет что-то сказать, но голос застревает в горле. Горло перехватывает так, будто затянулась тугая петля.
Выстрел.
Но пули нет. Вместо неё ослепляющий свет.
Холод исчезает. Под ногами не снег, а мягкая трава. Тёплый ветер касается лица. Он в поле, бесконечном, залитом солнцем. Высокая трава колышется, дышит. Вдалеке смех.
Лида.
Она стоит босиком, волосы её касаются плеч, глаза сверкают. Она живая. Она такая, какой он её помнил, когда ещё был дом, книги, горячий чай на подоконнике.
– Андрей, ты дома.
Он делает шаг.
Земля уходит из-под ног.
Подошвы проваливаются во что-то вязкое, скользкое, холодное. Поле гаснет, травы исчезают. Вокруг снова серость, холод, выстрелы. Лида кричит, тянет к нему руки, но её утягивает в темноту.
Он пытается ухватить её пальцы. Её лицо всё дальше. Её голос стирается.
Он падает.
Рывок.
Пробуждение.
Перед глазами дрожит костёр – синие, розовые языки пламени играют тенями на стенах пещеры. Гул воды всё ещё слышен. Корней дышит ровно, отвернувшись на бок. Парень вздрогнул, что-то пробормотал во сне.
Кривцов сел. В голове всё ещё звенит её голос.
"Андрей, ты дома."
*********
ПРОДОЛЖЕНИЕ УЖЕ ЗДЕСЬ <<<<<<< ЖМИ СЮДА
ДРУЗЬЯ НАПОМИНАЮ ТЕМ КТО ЛЮБИТ СЛУШАТЬ АУДИО ВЕРСИИ МОИХ РАСКАЗОВ: ВОТ БЕСПЛАТНО МОЖНО СМОТРЕТЬ ВСЕ РАССКЗЫ ЗА 2024 ГОД ТУТ: https://dzen.ru/terriblehorrorsru ВСЕ НОВЫЕ РАССКАЗЫ ТУТ: https://dzen.ru/profile/editor/audiorasskas ТАКЖЕ БУСТИ : https://boosty.to/terriblehorrors ПОДДЕРЖАТЬ карта =) 2202203637996937 сбер. ну Любые 10 рублей помогают издать новый рассказ! =) НАШ ТЕЛЕГРАММ https://t.me/owlleads